Оба они шли не со мной. Их оставляли в деревне — ожидать очередную ротацию, когда их с Кагами кинут на замену очередной порции шиноби. Команда двенадцать распадалась на время, и никто не знал, соберётся ли она снова.

***

Уходил я на рассвете.

Мама вышла проводить меня до калитки. Стояла, с ладонью на округлившемся животе, и смотрела, как я проверяю подсумки — в третий раз, потому что руки нужно было чем-то занять.

Подшитый жилет сидел ровно. Она справилась с ним лучше любого портного.

Я обнял её. Осторожно, помня о животе, а она обхватила меня за плечи и прижала к себе так, будто хотела вдавить обратно, в себя, туда, откуда я когда-то вышел. Уткнулась носом мне в висок — она всё ещё была чуть выше.

Мы простояли так долго. Потом я отстранился, поклонился и пошёл.

Я не оборачивался. Знал: обернусь — увижу, что она стоит у калитки и смотрит мне вслед, и тогда прощание затянется надолго. Так что я просто шёл.

***

Отряд собирался у Южных ворот.

Ротация для дивизии Ветра: три десятка человек, кого деревня держала в запасе и отправляла на юг единой партией. Чуунины, горстка джонинов. Я узнавал эти лица. Не конкретных людей — само выражение. Так же стояли у Восточных ворот те, кто пошёл с Кагами в Юи.

Меня отметил в списке чуунин с блокнотом.

— Имя, ранг.

— Ямасиро Кенджи, чуунин.

Карандаш замер. Он поднял голову, и я увидел, как взгляд сосредотачивается на мне сильнее, будто пытаясь сопоставить мой образ с имеющейся репутацией.

— Ямасиро. — Он помолчал. — Тот самый?

— Тот самый.

Он не хмыкнул. Просто выпрямился и коротко, уважительно склонил голову — так, как не кланяются тринадцатилетним, и как кланяются тем, чьё имя уже что-то значит.

— Проходите. Второй ряд, к джонинам.

Вот оно. Кирпич за кирпичом.

Я прошёл сквозь строй, ловя взгляды: любопытные, оценивающие, у кого-то — довольно злобные. Мальчишка в повязке, которого не убило Кумо. Пусть смотрят. Пусть рассказывают дальше.

Ворота открылись, и над строем прошла команда выступать.

Мы вышли из Конохи на юг, к пескам, и утреннее солнце било в спину, вытягивая длинные тени. Где-то далеко впереди лежала граница Ветра, дивизия Данзо и Белый Клык. Где-то позади оставались мать у калитки, молчащая Рейко и дом, в котором ничего не менялось.

А я шёл и думал о том, что делаю это добровольно. Что впервые в этой жизни иду туда, куда сам решил идти.

Дамбы не строят из тыла.

Глава 39. Прибытие

Юг встретил нас пылью.

Мы шли пять дней, и с каждым днём пейзажи менялись все сильнее. Исполинские деревья истаяли к началу вторых суток, обычный лес поредел к третьим, к четвёртому пошли перелески и жухлые холмы, а к пятому под ногами захрустело — земля стала сухой, ломкой, выгоревшей. Воздух менялся вместе с ней: густой и влажный, он тончал, наливался жаром, а потом начал приносить с юга ту мелкую, вездесущую взвесь, что скрипела на зубах и не отряхивалась с одежды.

Песок. Страна Ветра дышала на нас через границу задолго до того, как мы её увидели.

Мне здесь было хорошо. Странно, но хорошо — то ли Логия отзывалась на песок, то ли песок отзывался на меня. Каждый порыв, что швырял пыль в лицо остальным, для меня был почти лаской. Я ловил себя на том, что дышу глубже и свободнее, чем дышал в собственном доме.

Лагерь дивизии стоял в предгорьях, там, где Страна Огня кончалась и начиналась ничья каменистая пустошь перед песками.

Он был огромен и вкопан в землю намертво. Не то стихийное становище, что мы разбивали в Юи, — здесь всё было выстроено на месяцы вперёд. Ряды палаток как по линейке, врытые склады, кухни, лазарет под добротным навесом, патрули на высотах, чёткая разметка проходов. За периметром, я видел, тянулась паутина ловушек и печатей, уходившая далеко в пустошь, а на подступах, в неприметных складках местности, сидели дозоры, которых с земли не разглядел бы никто.

Дивизия Данзо. Даже отсюда, ещё не увидев его самого, я понял о нём кое-что важное. Так лагеря разбивает педантичный до фанатизма человек.

Нас пересчитали на входе, разбили и повели по местам. А меня отвели в сторону, к штабной палатке.

***

Данзо принял меня сразу, без ожидания.

Он оказался моложе, чем я привык его видеть в чужой памяти. Где-то тридцать лет — мужчина в самом расцвете сил, без бинтов, без сгорбленной спины и, что самое главное, еще без той гнили, что я знал по будущему. Оба глаза целы. Правая рука на месте. Он сидел за походным столом среди свитков и карт, и всё в нём — от посадки до взгляда — говорило: этот человек уже всё про тебя решил, просто ещё не озвучил.

Я поклонился и доложился по форме. Чуунин Ямасиро Кенджи, прибыл в распоряжение дивизии Ветра.

Он смерил меня взглядом, и в нём не было ни капли того, чем меня встречали в деревне. Ни любопытства, ни зачатков уважения. Он смотрел на меня так, как смотрят на новый инструмент, лёгший на верстак.