Неделю меня перебирали по косточкам, как перебирали в Узушио, только теперь — свои, дотошные и въедливые мед-нины Конохи, у которых, вдруг, появилась печать Узумаки и люди, умеющие за этой печатью ухаживать Я обращал в песок глаза, уши, пальцы, снова и снова, а надо мной водили горящими зелёным ладонями и надиктовывали помощникам ровные, бесконечные формулировки.

Вывод у них выходил тот же, что и у Акари: восстановить выжженное на данный момент нельзя - нет нужных навыков и знаний у ирьенинов. Но замещение работает, и работает надёжно. Обмен простой — постоянная струйка выносливости за зрение и слух.

Меня гоняли по полигону при лечебнице, проверяя реакцию, координацию, выносливость. Заставляли работать в песчаной форме на время: час, два, полдня, — отмечая, когда начну сдавать. Не сдавал. Iron Mind держал усталость на привязи, а тело выдерживало то, от чего взрослый бы свалился.

Один из анализов запомнился особо.

Мне сказали, что нужно исследовать нервную систему на более глубоком уровне — для этого требуется полное расслабление, а его в бодрствующем теле не добиться. Меня усыпили. Мягко, аккуратно, объяснив всё заранее и попросив разрешения, как полагается.

Проснулся я через несколько часов, разбитый и ватный, с металлическим привкусом во рту. Мед-нин, что дежурил у постели, сказал, что всё прошло отлично, данные собраны, и я могу отдыхать. Я поверил. Тело слушалось, глаза видели, уши слышали, ничего не болело.

Странное ощущение осталось — будто я забыл что-то, чего никогда и не знал.

Я списал это на усыпляющее.

На седьмой день мне выдали заключение.

Плотный лист с печатями лечебницы, где чёрным по белому значилось: чуунин Ямасиро Кенджи, тринадцать лет, последствия травмы — необратимое поражение зрительных и слуховых нервов, компенсируется собственными средствами носителя в полном объёме. Годен к службе без ограничений.

Я держал этот лист и чувствовал, как внутри разжимается пружина.

Оставалось самое трудное. Собрать вещи и уйти из дома, где меня только что вернули к жизни.

***

Сборы вышли короткими.

Оружие, снаряжение, пара смен одежды, свитки — всё это уместилось в подсумки и печати за один вечер.

Жилет чуунина я достал из пространственной печати и разложил на футоне.

Он был велик. Не сильно, но заметно — плечи повисали, край доходил почти до середины бедра. Мне тринадцать, я жилист, а жилет был пошит на взрослого. Мама молча забрала его у меня из рук, ушла с ним к себе и весь вечер сидела, подшивая плечи и подгибая полы, — точными, злыми стежками, не поднимая головы.

Она не сказала ни слова про фронт. Ни в тот вечер, ни на следующий день. Просто готовила слишком много еды, складывала мне в дорогу то, чего я не просил.

Молчание оказалось тяжелее любого крика. Крик я бы вытерпел. Крик — это когда человек ещё борется. А она уже смирилась, и вот это смирение выедало меня изнутри всю неделю до отбытия.

***

Кагами нашёл меня накануне, на старом полигоне.

Он не спрашивал, зачем я туда пришёл, — сам видел. Я гонял ката Водного Дыхания, все девять по кругу, снова и снова, проверяя тело после лечебницы. Уставал я быстрее — та самая струйка выносливости, что уходила на глаза и уши, брала своё. После был спарринг. Я использовал все свои возможности, включая песок и лаву. Он все равно смог меня одолеть – банально не давал к себе подойти и ждал. В какой-то момент я выдохся и в этот момент он и ударил. Проигрыш – но не без боя.

Мы говорили недолго.

Он не отговаривал меня. Не читал нотаций, не поминал ни моё состояние, ни возраст, ни то, что я иду туда, откуда только что выбрался. Он просто говорил о деле — о Ветре, о том, чего ждать от Суны, о том, как воюют в песках и почему на юге всё иначе. Про Данзо сказал ровно одну фразу: «Он не пожалеет тебя. Будь осторожнее».

А когда я собрался уходить, окликнул и добавил, что горд.

***

Рейко пришла в последний вечер.

Мы так и не помирились. Все эти дни она держалась в стороне, а я не искал её — не потому, что не хотел, а потому, что не знал, с чего начать разговор. Проще было думать о фронте.

Она пришла, постучала в дверь и всучила открывшей матери свиток. Не сказав ни слова.

Внутри оказался точильный камень. Хороший, дорогой, из тех, что берегут годами, — я узнал его: этот камень она носила с собой с самых первых наших миссий.

Такеши пришёл следом — одновременно тихий и шумный, как всегда, с Куро и Широ, что тыкались мне в ладони мокрыми носами. Он трепался о всякой чепухе, о своей сестре Цумэ, о том, что южные пески — это пекло и пыль в зубах, что там даже нюхом ничего не возьмёшь, и что я, как обычно, лезу в самое дерьмо первым. Он тоже не спросил, зачем я иду. Только под конец, уже уходя, обронил, что если я вернусь оттуда очередным куском обугленного мяса, он лично меня добьёт, чтобы не мучился.

Я рассмеялся. Впервые за неделю.