Коноха вложит в новую линию землю, деньги и надежды, будет ждать через лет десять-двадцать второго носителя песка, третьего, десятого. Дождётся детей грозных, что и говорить, — но не тех, за кого платила. А когда это станет очевидно, встанет вопрос, которого мне очень не хотелось: если дар не идёт по крови, то откуда он взялся вообще? Хирузен-то, может, и не станет — я видел его лицо, слышал его тон, он говорил искренне. Но Хирузен не вечен на своём посту, а рядом с ним сидит Данзо, у которого арифметика другая.

Хотя.

Я замедлил шаг, ловя ускользающую мысль.

У меня было чему учить.

Начинать пришлось бы с людей. Своих у меня нет — ни родни с даром, ни ветви, ни седых старейшин, что помнят прадеда. Зато есть война, а война плодит сирот сотнями. Дети без фамилии, без наследства, без будущего дальше пушечного мяса в чьём-то отряде. Возьми десяток таких, дай крышу, еду и школу — и через двадцать лет они назовут тебя отцом громче, чем назвал бы родной сын.

Дальше — школа.

Водное Дыхание я выстроил с нуля, перековав дыхание огня под воду, и в этом мире у него не было ни аналога, ни противоядия. Девять ката, каждое из которых можно разложить, объяснить, вбить в чужое тело за годы упорной работы. Кровь для этого не нужна — нужны только пот и терпение. Рыбье карате туда же. Концентрационное дыхание перестраивает любое тело, было бы тело.

А теперь наложи эту школу на то, что и правда пойдёт по крови.

Я остановился посреди улицы.

Получалось, что клан у меня выйдет. И выйдет страшный. Не тот, которого ждёт Хокаге, — без песчаных бурь. Другой. Линия, где каждый от рождения быстрее и живучее любого соперника, где вода и ветер слушаются с полуслова, где чужая водная техника бессильна, а гендзюцу соскальзывает, не находя зацепки. Вложи в такую основу мою школу меча — и через два поколения у Листа будет род, смотря на который Кири будет плакать от зависти.

Хирузен хочет клан песка. А получит клан моря.

Мысль легла на сердце неожиданно ладно.

Правда, вместе с ней приходило и всё остальное. Пускай землю и деньги мне даст администрация Хокаге. Но это все еще нужно превратить в дом, в котором хватит места для всех приемышей. Бумаги, печати, разрешения, совет клановых глав, куда меня пустят в лучшем случае как молчаливого младшего. Кто-то должен вести хозяйство, пока я на фронте. Кто-то должен учить малышей, пока я на фронте.

Ответственность за чужие жизни. Политика, в которой я ничего не смыслю. Смотрины, сватовство и очень настойчивый интерес деревни к тому, с кем и когда я заведу детей. .

Я мысленно отложил решение на полку, где у меня лежали вещи с пометкой «важно, но потом». Полка эта в последнее время подозрительно разрасталась. Хирузен дал мне время, и это само по себе говорило о нём больше, чем все его слова.

Оставалось второе — то, о чём я попросил уже под конец разговора.

Меня собирались оставить в деревне. Это читалось между строк с самого начала: раненый мальчишка, выжженные глаза, целебные печати Узумаки, тихое место в тылу и покой до конца войны. Всё по-доброму, всё по совести. И всё это меня не устраивало.

— Не выводите меня из войны, Хокаге-сама, — сказал я тогда.

Он посмотрел на меня долго. Немного удивлено, и в этом взгляде вскоре появилось столько усталого понимания, что мне стало неуютно. Потом покачал головой, осуждающе, как качают головой над чужой глупостью, которую не в силах исправить.

И согласился.

Фронт Ветра. Южная граница, дивизия, что стережёт Суну, пока та грызётся с Ивой в Иши.

Дивизия Данзо.

Вот эта часть мне нравилась куда меньше. Я знал, кем станет этот человек и что он будет делать во имя деревни, знал по той истории, которую помнил из другой жизни. Идти под его руку — всё равно что ночевать в комнате со спящей змеёй. Хотя, если подумать, змея пока и не думала кусаться: тот Данзо, что сейчас держал южную черту, ещё оставался другом Хокаге и не сделал ничего из того, за что его будут проклинать.

А ещё там был Хатаке Сакумо. Белый Клык, живая легенда, которого я в глаза не видел, — и чью судьбу знал наперёд лучше, чем он сам.

***

Дом показался за поворотом.

Я остановился у калитки и постоял, собираясь.

В руке — свиток. Хорошая новость, лучшая за много недель. Она заплачет, я знаю. Обнимет меня и заплачет, и это будут хорошие слёзы.

А потом мне придётся сказать вторую половину.

Что через несколько дней я ухожу. Что меня не оставили в деревне латать выжженные нервы под печатями Узумаки, хотя могли и хотели. И самое паршивое — что я иду туда не по приказу.

Я попросил. Сам.

Она поймёт это в первую же секунду. Она бывший инструктор академии, она чуунин, она знает, как пишутся приказы и кого куда отправляют. Раненого мальчишку с песком вместо глаз не гонят на фронт против его воли — такого списывают в тыл и радуются, что он вообще дышит. Значит, я напросился. Значит, её сын, едва не сдохший под грудой расплавленной земли, добровольно идёт обратно.

Я не смогу этого объяснить.

Изнутри тянуло рисом и чем-то сладким — она снова готовила слишком много, как всегда, когда нервничала. Сквозь стены я видел её силуэт: сидит у низкого стола, положив ладонь на живот, и смотрит в окно.

Ждёт.