Картинка перед взглядом хлынула обратно — резкая, чёткая, прежняя, какой была до ранения.

Передо мной, чуть отшатнувшись, стояла женщина. Алые волосы, синие глаза — сейчас они смотрели на меня с недоверием и тревогой, — острые, волевые черты. Она была красива. Но красота её меня в тот миг не занимала совершенно.

Я видел. Я не стал слепцом.

Шальная догадка оправдала себя целиком. При полном обращении в песок у меня попросту не было органов — ни глаз, ни нервов, ни ушей, ничего, — и всё же тело функционировало так, будто они на месте. Выжженные нервы не могли мне мешать, потому что в песчаной форме их не существовало вовсе. Я не знаю, по какому закону это работало. Но в тот миг я был благодарен всем богам разом.

— Я вас вижу, Узумаки-сан.

Женщина удивлённо распахнула глаза, резко шагнула ко мне и приложила к моей голове ладонь, горящую зелёным. Секунда тишины — и она замерла, а глаза её раскрылись ещё шире.

— Твои глаза, Кенджи-кун… — проговорила она медленно, будто не веря собственному ощущению. — И все прилегающие нервы, сосуды… они будто исчезли. Полностью. Их нет в твоём теле. — Она сглотнула. — Но при этом я ясно чувствую место обрыва. И сразу за этим обрывом к твоему мозгу поступает вся зрительная информация. Целиком. Как если бы глаза были на месте и работали безупречно.

Она отступила на шаг, сложила печати и прижала ладонь к полу. Вокруг меня вдруг занялся синий свет — диагностическая печать развернулась под кроватью, — и глаза Узумаки расширились ещё сильнее.

— Они перешли в духовную форму, — выдохнула она, глядя не столько на меня, сколько сквозь меня, на то, что показывала ей печать. — Твои глаза и повреждённые нервные окончания… они приняли духовную форму. — Она осеклась. — И почему-то не соответствуют нынешнему твоему физическому состоянию. Они словно… такие, какими были до ранения. Целые. Невредимые.

Я лежал и слушал, и внутри у меня медленно оформлялась мысль, от которой перехватывало дыхание сильнее, чем от слабости.

Обращение в песок откатывало повреждённое к исходному — песок не помнил ран. Превращая изувеченный орган в свою стихию, я как будто возвращал его к тому, каким он был до увечья. Слепые глаза, ставшие песком, снова видели. Выжженные нервы, ставшие песком, снова проводили. Пелена спадала не оттого, что я исцелился, а оттого, что в песчаной форме мне нечего было исцелять.

Это меняло всё.

— Узумаки-сан, — произнёс я тихо, борясь с накатывающей от усилия дурнотой. — А если так?

И, не дожидаясь ответа, я потянулся дальше — к ушам.

Мир вокруг вдруг обрёл звук. Настоящий, чистый, острый. Ровное гудение диагностической печати. Дыхание Торифу поодаль. Шаги в коридоре за стеной — двое, разговаривают вполголоса о смене караула, и я разобрал каждое слово. Глухая вата, что глушила мой слух, спала, стоило обратить в песок и уши.

Женщина смотрела на меня во все глаза, забыв, кажется, даже дышать.

— Невозможно, — прошептала она.

— Я слышу вас, — сказал я, и голос мой дрогнул — не от слабости, от чего-то другого, тёплого и оглушительного, поднимавшегося из груди. — Я слышу всё.

Позади коротко, хрипло хохотнул Торифу.

— Ну и парень, — пробормотал он с чем-то похожим на восхищение. — Ну и парень.

Я лежал, обративший глаза и уши в песок, видящий и слышащий вопреки выжженному телу, и впервые с той минуты, как сознание вернулось рывком, позволил себе поверить: я выкарабкаюсь. Пусть моё настоящее тело изувечено. Пусть медики Узушио разводят руками. У меня был обходной путь, которого не было ни у кого, и этот путь только что вернул мне зрение и слух.

Оставалось малое. Понять, что делать дальше.

Но об этом я подумаю после. Сейчас я просто лежал и слушал шаги за стеной, разбирая каждое слово, и это было прекраснее любой музыки.

***

Интерлюдия. Кагами

— Кагами-сан, ваш ученик очнулся! — Узумаки влетел под навес, где Кагами сидел с учениками. — Поспешите в его палату. У нас появилось… осложнение.

Сердце его упало.

Рейко и Такеши, сидевшие рядом, ещё только бледнели, впитывая тяжесть последнего слова, — а Кагами уже был на ногах, уже нёсся к госпиталю, оставив медика догонять. «Осложнение». За два дня он свыкся с мыслью, что мальчишка балансирует на грани, и это слово могло значить что угодно, вплоть до самого страшного.

Он ворвался в крыло особого ухода — и остановился, сбитый с толку.

У палаты Кенджи стоял едва ли не аншлаг. Медики Узумаки обступили двери плотной толпой, переговариваясь вполголоса, толкаясь, вытягивая шеи, — так не собираются у постели умирающего. Кагами протолкался сквозь них, и в самой палате обнаружил ещё шестерых — лучших мед-нинов Узушио, тех, кого он успел узнать лично за эти два дня, что каждый из них потратил на Торифу и его ученика. Все шестеро стояли вокруг кровати Кенджи, и на лицах их было написано не горе, а нечто совсем иное. Изумление. Азарт исследователей, наткнувшихся на невозможное.