Тяжелее всего было со своими.

Учиха, что полегли в воронке под Комори, не были для клана безликими цифрами. У каждого остались друзья, у кого-то — возлюбленные, у кого-то — родня, и часть этой родни шла в том же войске. Кагами видел эти лица — окаменевшие, красные от сдержанных слёз, темнеющие от злобы, что искала выхода. Кто-то рвался назад, мстить неведомо кому. Кто-то винил командование, что оставило лучших умирать в прикрытии. И к каждому Кагами находил слово — тихое, твёрдое, гасящее.

Он не оправдывался. Он объяснял, где мог, и брал вину, где не мог объяснить. Командиру полагалось быть тем, на кого ложится и приказ, и его цена.

Хлопоты заняли его почти на весь день. И лишь под вечер, когда лагерь притих и костры прогорели до углей, он позволил себе то, чего хотел с самого утра, — побыть с учениками.

***

Рейко и Такеши ждали его у крайнего костра, поодаль от прочих.

— Кагами-сама, — Рейко поднялась ему навстречу.

— Хэй, сенсей. — Такеши остался сидеть, обняв за шею привалившегося к нему Куро.

Кагами кивнул обоим и опустился к огню.

— Как вы, ученики?

Такеши недовольно поджал губы и глянул на Рейко. Та поймала взгляд и заговорила за обоих — как всегда, прямо, без обиняков.

— Что случилось в городе, сенсей? — Её внимательные глаза принялись обшаривать его лицо, выискивая то, чего он не скажет. — И почему вы решили оставить с собой Кенджи?

Кагами вновь почувствовал знакомый укол вины.

Как командир, он понимал всю правоту своего решения. Почти неуязвимый шиноби, способный на то, что творил его ученик, — в той ситуации Кенджи стоил больше любого джонина. И решение принесло плоды: мальчишка жив, живы Рюсей и Торифу, уцелели главы обоих отрядов. Ценой рук одного друга и состояния другого — но уцелели. Оно того стоило.

Но как учитель Кагами не мог отделаться от чувства собственного бессилия.

Он, Кагами Учиха, Лживое Пламя Конохи, — тот, кто в своё время удержал на себе Третьего Райкаге, нынешнего сильнейшего шиноби мира, и вышел живым, — не смог сделать ничего. Ничего. Против той техники его шаринган, его иллюзии, его годы опыта оказались пустым звуком. Не будь с ними Кенджи — тринадцатилетнего мальчишки, которого он же и втянул в это, — они все сложили бы там головы. Учитель уцелел за счёт ученика. Эта мысль жгла его сильнее, чем он готов был показать.

— Так было нужно, Рейко, — произнёс он ровно. — Кенджи обладает… уникальными способностями, о которых известно лишь мне. Без него мы бы все там погибли. Это не преувеличение и не фигура речи. Все. Погибли.

— И что за способности, вы нам, конечно, не скажете. — Такеши горько усмехнулся, глядя в огонь. — А, сенсей?

Кагами кивнул, не пряча взгляда.

— Это не мой секрет, ученики мои. — Он говорил мягко, но непреклонно. — Вы не раз замечали, что мы с Кенджи уходили на закрытый полигон отрабатывать что-то. Тогда вы просто поверили нам и не устроили сцен. Поверьте и сейчас. Когда он очнётся, он всё расскажет вам сам. Не мне отбирать у него это право.

Рейко отвела глаза к огню. И когда заговорила снова, голос её потерял прежнюю твёрдость.

— Если он очнётся, сенсей. Если. — Она сглотнула. — Мираука-сан рассказал нам о его повреждениях. Вся его нервная система перегружена. Выжжена. Настолько, что мед-нин ранга А разводит руками и говорит: это чудо, что мальчишка вообще ещё дышит. Что медицина Узушио, может, и вытянет его, а может, и нет. — Она подняла на учителя тёмные, блестящие в отсвете костра глаза. — Вот что он сказал. Чудо, что дышит.

Кагами молча кивнул.

Ему нечего было на это ответить. Он видел, как дёргалось в конвульсиях бесчувственное тело ученика, ещё когда Рюсей запечатывал его в свиток. Он знал, что Мираука не преувеличивает. И он знал кое-что, чего не знали ни ученики, ни мед-нин, — что молния не должна была причинить Кенджи никакого вреда, что она проходила сквозь него безвредно все эти месяцы, и что случившееся под Комори не укладывалось ни в какую логику. Мальчишку убивало то, что убить его не могло. И это пугало Кагами сильнее всякой техники S-ранга.

— Он сильнее, чем кажется, — сказал наконец Кагами, и в словах его была не только утешительная ложь, но и вера. — Живучести в нём больше, чем в любом из нас, вместе взятых. Я говорил это командованию, говорю и вам. Если кто и выкарабкается с того света — то Кенджи.

Такеши уткнулся лицом в загривок Куро. Рейко смотрела в огонь и молчала, и по её щеке, там, где отсвет костра ложился ярче, скользнула одна-единственная дорожка, которую она не стала вытирать.

Кагами сидел с учениками до глубокой ночи, не говоря больше ничего. Иногда присутствие стоило любых слов.

***

Интерлюдия. Кумогакуре

В резиденции Райкаге было тихо и просторно, и тишина эта резко отличалась от гари и крови далёкой Юи.