— Приказ Узукаге, — подтвердил Рюсей, качнув своим свитком. — Отступить к Узушио. Пополнить запасы, набрать людей взамен павших — и вернуться в Юи, довести начатое до конца. — Он усмехнулся шире. — А заодно сопроводить ваш отряд до нашей деревни. Так что, выходит, часть пути мы снова пройдём плечом к плечу. Не могу сказать, что огорчён.

— И я, Рюсей-доно, — отозвался Кагами.

Два приказа, сошедшиеся в одной точке, легли ровно, без единого зазора, — Хирузен и Рюдзин, не сговариваясь, вычертили одну и ту же дорогу. Кагами усмотрел в этом добрый знак. Союз Листа и Водоворота держался не на бумаге договора, а на том, что оба его конца думали в одну сторону даже порознь.

— Выступаем на рассвете, — сказал он. — Мои раненые не вынесут долгого промедления.

Рюсей кивнул, разом посерьёзнев.

— На рассвете так на рассвете. Твоего мальчишку и Торифу довезём, Кагами-доно. Узушио умеет вытаскивать своих — и тех, кто своих спас, тоже.

Глава 34. Последствия

Сознание вернулось рывком.

Первые секунды мыслей не было вовсе — только чистое, пустое бодрствование, как отражение в неподвижной воде. Затем пришёл звук: голоса, доносящиеся откуда-то будто из-под ваты или толщи воды, размытые, лишённые краёв. Следом — осязание: ощущение мягкой одежды на теле, но приглушённое, словно поверх кожи наложили тонкий слой чего-то, не дающий до конца прочувствовать ткань. Я лежал и собирал мир по крупицам, орган за органом, будто заново учился быть.

Затем, приложив усилие, я раскрыл глаза — и тут же зажмурился. Перед взглядом стояла стремительно меняющаяся клякса из цветов, текучая и бессмысленная, не дающая различить ничего.

— Эй, парень. Очнулся?

Голос донёсся отчётливее прочих, хоть и всё через ту же пелену. Я порылся в памяти и вытащил его обладателя — Акимичи, что часто держался при Кагами. Торифу, кажется.

— Эй, есть там кто?! — Голос стал громче, настойчивее. — Паренёк очнулся, кажется!

Чужие голоса за пеленой смолкли. Затем раздался шум открывающейся двери.

— Акимичи-сан, благодарю за уведомление, — произнёс новый голос, женский, ровный. — Но вам всё же следует отдохнуть.

— Ха! — фыркнул Торифу. — Я лишился рук, а не жизни. Так дайте мне ею насладиться. Пускай пока и получается паршиво.

— Хаа. — В женском голосе прозвучала усталая усмешка. — Вы ничуть не лучше Узумаки, Акимичи-сан.

— Сочту за комплимент!

Пока шёл этот обмен, я услышал, как кто-то приближается ко мне — лёгкие, уверенные шаги. Тёплое присутствие склонилось надо мной.

— Кенджи-кун. — Голос смягчился. — Ты очнулся?

Сил хватило на короткий кивок — тяжёлый, будто голова была отлита из свинца.

— Прекрасно. — Она говорила медленно, отчётливо, для меня. — Сейчас ты в Узушио, в палате особого ухода. Тебя доставили в критическом состоянии. Твоей нервной системе был нанесён неисправимый ущерб. Даже с нашими силами восстановить её полностью не удалось. — Пауза. — Скажи мне, пожалуйста. Ты чувствуешь хоть что-нибудь?

— Дха… — Горло свело, слова вышли комом. — Кха. Кха.

Что-то аккуратно поднесли к моим губам, и прохладные пальцы легли мне на горло.

— Глотай осторожно, я помогу.

Вода покатилась внутрь живительным ручьём, и ком в горле немного отпустил.

— Спасибо, — выдавил я, и на этот раз слово прозвучало почти чисто. — Я чувствую одежду. На мне. Приглушённо — будто долго стоял на морозе и всё занемело. Но чувствую.

— Это хорошо, Кенджи-кун. Это очень хорошо. — В голосе её проступило искреннее облегчение. — Мы в первую очередь восстанавливали жизненно важные функции — те, что держат тебя живым помимо твоей воли. Дыхание, пищеварение, работу сердца. С ними всё должно быть в порядке. — Она помолчала. — Скажи, твой слух. Как он?

— Плохо. — Я вслушался в себя. — Слышу, но глухо. Разговоры за стеной я не разобрал — а раньше разобрал бы.

— Это ожидаемо. — Ни тени тревоги, только спокойная деловитость специалиста. — Ты держишь глаза закрытыми. Ты их открывал?

— Да. Перед глазами клякса. Я не могу различить ничего.

— Давай попробуем ещё раз. Только теперь я тебе помогу, хорошо?

Её ладони легли мне на виски, и от них к голове потекла приятная прохлада — чужая чакра, тонкая и выверенная, ищущая пути в выжженном.

— Медленно открывай глаза, Кенджи-кун.

Я приоткрыл веки — и меня снова встретил тот же цветастый переплёт, будто кто-то держал у самого лица бешено вращающийся калейдоскоп. Ни формы, ни границы, ни смысла.

— Хмм. — Прохлада отступила, и в её голосе впервые прорезалось сожаление. — Я вижу. К сожалению, восстановить нервные узлы в твоих глазах нам не удалось, Кенджи-кун. Возможно, в будущем кто-нибудь и сумеет — медицина не стоит на месте. Но это не в наших силах. Мне очень жаль.

Слепота.

Слово повисло в приглушённом мире, и я должен был бы испугаться, обмякнуть, провалиться в отчаяние. Другой на моём месте так и сделал бы. Но у меня в запасе было то, чего не было у других, — и я не дал себе времени ни горевать, ни обдумывать. Просто потянулся к силе Логии и обратил свои глаза в песок.

— Кенджи-кун?!