Ответов она не получила. Вместо них, вымотанный тестами, злой на собственное бессилие и на весь свет, я отделался саркастичной, злой ремаркой — из тех, что бьют по больному. Рейко обиделась. С того дня она со мной не разговаривала. Но приходила исправно — каждый день, молча, приносила фруктов, ставила у кровати и уходила прочь, не сказав ни слова.

Забота осталась. Ушли только слова.

Что с этим делать, я пока не знал. Да и не до её обид мне было сейчас.

По возвращении меня, скорее всего, ждал долгий разговор с Хокаге — и к нему стоило подготовиться. Хирузен Сарутоби не из тех, кого можно провести детской улыбкой. Он прочёл доклад Кагами, он знает про песок, знает, что тринадцатилетний генин в одиночку выволок из-под удара целый командный костяк двух деревень. Такое не оставляют без внимания. Меня будут расспрашивать, взвешивать, примерять — и я должен явиться к этому разговору не растерянным мальчишкой, а тем, кто знает себе цену и умеет её назвать.

Хватит пряток. Хватит плыть по течению.

Я шёл по дороге в Коноху, держа в песке глаза и уши, и впервые за долгое время думал не о том, как уцелеть, а о том, как встать той самой дамбой.

***

Интерлюдия. Хирузен

Дым от трубки поднимался к потолку ровным сизым столбом, и Хирузен смотрел на карту, разложенную во весь стол, сквозь эту тонкую пелену.

Фронты жили своей тяжёлой жизнью.

На западе, в Иши и вдоль спорных рубежей, Ива и Суна сошлись всерьёз — сцепились двумя обозлёнными зверями и рвали друг друга, не считаясь с потерями. Донесения приходили одно кровавее другого: сожжённые заставы, вырезанные отряды, качели наступлений, что перекатывались туда-сюда по выжженной земле. И это было Конохе на руку. Пока два старых врага истощают себя в чужой сваре, дивизии Листа стоят по границам и смотрят — Данзо на юге, стерегущий Суну, Нара на западе, следящий за Ивой. Не вступая. Выжидая. Два хищника грызутся, а третий бережёт силы и ждёт, чья кровь прольётся обильнее. Хирузен предпочитал такую войну — терпеливую, расчётливую, сберегающую людей.

Тревожил его не запад.

Тревожил север. Тревожило Кумо.

Он в третий раз за утро придвинул к себе свиток с докладом Кагами и перечитал те строки, что не давали ему покоя. Техника, стершая укреплённый город одним ударом. Требует заранее расставленных маяков — трёх. Обрушивает непрерывный поток молний немыслимой плотности. Пробивает барьер, поставленный двумя мастерами Узумаки за десяток секунд. Оставляет выжженную воронку до самой магмы. Сколько из этого действительно то, чем является, а сколько то, что им показали стоило еще выяснить.

Хирузен выпустил струю дыма и прикрыл глаза.

Оружие, что стирает укреплённую точку с лица земли, не входя в неё. Против такого не спасают ни стены, ни печати, ни численность. Если у Кумо в запасе несколько таких зарядов — то вся привычная наука войны, вся оборона укреплённых линий превращалась в труху. Нужно было понять, как это работает. Как этому помешать. И как, если получится, заполучить нечто подобное себе. Он уже отписал в исследовательский корпус, уже распорядился допросить пленных Дзисоку ещё раз, тщательнее. Но чутьё подсказывало ему: разгадка придёт нескоро, а бить Кумо этой техникой могут уже завтра.

Он отложил свиток и потянулся к другому — тому, где речь шла не о технике, а о мальчишке.

Ямасиро Кенджи.

Хирузен перечитывал и эти строки не раз, и всякий раз задерживался на них дольше, чем следовало. Тринадцатилетний генин. Способность управлять песком — неизвестный кеккей генкай, какого не встречалось ни в свитках, ни в архивах клановых линий. Похоже на некое высвобождение песка, но не совсем: по докладу выходило, что мальчишка не просто повелевал песком со стороны, а сам обращался в него, становился им. Обратил себя в песок под непрерывным ливнем молний и выволок из-под удара весь командный костяк двух деревень — Кагами, Рюсея, Торифу. Ценой собственного тела, ценой выжженных глаз и ушей. Но выволок.

Такое — начало новой линии.

И вот тут Хирузен думал долго и осторожно.

В нём не было того, что двигало бы Данзо. Хирузен слишком хорошо знал старого товарища и легко представлял, как тот распорядился бы такой находкой. Методы Данзо всегда были тоньше и холоднее. Приставленные невзначай соглядатаи, что стерегли бы каждый шаг мальчишки. Пара миловидных куноичи, как бы случайно оказавшихся рядом. Тихие, обходные попытки заполучить его кровь, его семя — материал для линии, которую можно вырастить и без доброй воли носителя. Данзо смотрел бы на редкий кеккей генкай как на ресурс, что грех оставлять на самотёк, — не из злобы, а из той ревнивой, холодной любви к деревне, что ставила Коноху выше любого отдельного человека.

Хирузен смотрел иначе. Ребёнок, отдавший зрение и слух за жизни старших, заслуживал не слежки и не расчётливых постелей, а благодарности. И потому Хирузен думал как лидер, глядящий на десятилетия вперёд, — но не через голову мальчишки, а вместе с ним.