Он нёс в себе редчайшую силу. Неизвестный кеккей генкай, доказавший себя в бою против оружия S-ранга. Такую силу нельзя терять, нельзя отпускать на волю случая — её нужно закрепить в деревне, дать ей корни, дать ей вырасти в нечто большее, чем один одарённый ребёнок. Клан. Пока не созданный, но который Кенджи предстояло основать, — линию, что понесёт этот дар дальше, из поколения в поколение, как несут свой шаринган Учиха и свой бьякуган Хьюга.

Но клан не создашь приказом. И потому Хирузен не собирался ни давить, ни принуждать. Он собирался сделать иначе — приблизить мальчишку, оценить его заслугу открыто и щедро, дать ему статус и признание, показать, что Коноха ценит и бережёт своих. Заполучить не подневольного носителя редкой крови, а верного сторонника, что сам захочет пустить здесь корни.

Мальчик спас одних лучших командиров фронта. Сорвал Кумо чистую победу, о которой те, должно быть, уже отчитались наверх. За такое полагалась не настороженность, а благодарность — искренняя и весомая.

Хирузен раскрыл глаза и сделал ещё одну затяжку.

— Когда прибудут, — произнёс он негромко, обращаясь к пустому кабинету, — я хочу видеть этого Ямасиро. Лично.

Он ещё не знал, что мальчишка, о котором он думал как о начале клана, думал о вещах куда более далёких и странных. Не знал, что за выжженными, укрытыми повязкой глазами прячется расчёт, простирающийся не на десятилетия, а на самые корни этого мира.

Он знал лишь, что в Коноху возвращается редкая сила. И что эту силу стоит сберечь.

Дым поднимался к потолку ровным столбом, а за окном над деревней собирались всё те же низкие, тяжёлые облака войны.

Глава 36. Дом

Дверь родного дома казалась чем-то странным.

Прошло всего несколько дней — а изменилось столько всего. И только эта дверь стояла неподвижно и без перемен. Сквозь неё я видел, как мама обедает за низким столом. Мы прибыли в полдень, и я первым делом пошёл домой, повидать её. Сегодня было воскресенье, выходной. Удобное совпадение.

Глубоко вдохнув, я постучал.

Мама прервалась, так и не донеся до рта очередную порцию риса, и посмотрела на дверь.

Я не стал тянуть и вошёл — как всегда, когда дома был кто-то из взрослых, дверь была не заперта. Своровать что-то под носом у чуунинов трудно, пускай мама сейчас и не совсем в боевом состоянии; привычка держать дом открытым осталась.

— Я дома, — сказал я.

Рефлекс, выработанный в этой жизни, сработал сам.

Мать, уже поднявшаяся и направившаяся к двери, на секунду застыла — а потом резко ускорилась, и вот я уже видел её и без обращённых в песок глаз, одним размытым пятном обычного зрения. Она слегка пополнела. Не в животе — это само собой, — а вся: руки чуть полнее, щёки шире, фигура округлилась. Это не делало её грузной, скорее по-домашнему уютной, мягкой.

Цепкий взгляд матери прошёлся по мне сверху донизу — и застыл на лице. На плотной бинтовой повязке. На сеточке видимых шрамов, выползающих из-под неё. Она поджала губы, но заставила себя улыбнуться.

— Кенджи, Солнце. С возвращением.

Расстояние до меня она преодолела с максимальной и при этом осторожной скоростью — так подходят к тому, кого боятся ненароком задеть. Крепко обняла за плечи и уткнулась носом мне в висок; она всё ещё была чуть выше меня.

— Милый, что случилось? — прошептала она.

Опустив объятия, она мягко коснулась моей щеки, стараясь не задеть бинт.

— Ха. — Слова вышли как-то уничижительно-вопросительно, сами собой. — Твой сын решил, что он самый крутой шиноби в округе, и вздумал побороться с молнией? Как видишь, не слишком удачно.

— Что с твоими глазами, Кенджи? — Она не приняла шутки. — Почему у тебя повязка на лице? И где твой сопровождающий? Ты, при всей своей гениальности, не дошёл бы до дома один в таком виде.

— Давай… давай присядем, и я расскажу.

Мы прошли в гостиную. Мама не отпускала мою руку всю дорогу и шла чуть впереди, боясь, что я на что-нибудь наткнусь. Я мог бы сказать ей, что вижу лучше неё, — но не стал. Пусть ведёт. Ей так было спокойнее, а мне… мне, честно говоря, тоже.

Сев на диван, я принялся медленно разматывать повязку.

— Ты что делаешь?! — вскинулась она.

— Поверь, мам. Повязка мне нужна не по медицинским причинам.

Это остановило её — она уже приподнялась было, чтобы мне помешать, но замерла. А когда последний виток ткани упал мне на колени, слегка отшатнулась.

Вместо привычных, ярко-янтарных глаз сына на неё уставились две песчаные копии. Мёртвый песчаник в глазницах, застывший в форме глаз.

— Ч-что это? — прошептала она, медленно поднося руку к моей щеке.

— Это мой кеккей генкай, мам.

— Н-но как?

— Ещё с детства я понял, что могу управлять песком. — Я говорил тихо, давая ей время. — А потом научился обращать в него всё тело. Целиком.

Мама долго смотрела на меня — на шрамы на лице, на глаза, что мёртвым песчаником взирали на неё, на уши, тоже сделанные из песка. В её взгляде мешалось столько всего разом, что я не брался разобрать: изумление, страх, боль.

Она сглотнула.

— Почему твои глаза и уши обращены в песок, Кенджи?