Он протиснулся к кровати.

Кенджи лежал — помятый, бледный, осунувшийся, с запавшими щеками, — но живой и целый. И его глаза были из песка. И уши. И участок груди, видневшийся сквозь распахнутый ворот рубахи, тоже осыпался тонкой золотистой взвесью, застывшей в форме плоти.

— Что здесь происходит? — Голос Кагами резанул по палате твёрдо и требовательно.

— Кагами-сенсей. — Ученик поднял на него песчаные глаза и устало улыбнулся, слабо кивнув. — Простите за доставленные проблемы.

Что-то в груди у Кагами разжалось. Мальчишка говорил. Мальчишка узнавал его, шутил через силу — значит, разум цел, значит, худшее позади.

— За это не переживай. — Голос смягчился лишь на миг, а затем снова стал командным. — Отдыхай. — Он обвёл взглядом мнущихся Узумаки. — Что. Здесь. Происходит?

Вперёд вышла Акари, мед-нин ранга А, — та, к кому формально прикрепили его ученика.

— Кагами-доно. — Она держалась спокойно, но и в её выверенном тоне звенело сдержанное волнение. — Как вы знаете, при лечении вашего ученика мы сосредоточились в первую очередь на жизненно важных функциях. Всё прочее восстанавливалось лишь до уровня работоспособности, не более. Зрительную функцию восстановить не удалось вовсе. Слух и осязание — лишь частично. — Она перевела взгляд на Кенджи, и в нём мелькнуло что-то похожее на благоговение. — Однако ваш ученик нашёл выход в своём кеккей генкае. По неизвестной нам причине при обращении в песок к нему возвращаются все утраченные функции. Целиком. Глаза видят, уши слышат — так, будто ранения не было вовсе. Мы не понимаем, почему. Потому и собрались все, кто мог. — Она помедлила. — Возможно, Кагами-доно, это путь к его полному исцелению.

Кагами перевёл взгляд на ученика.

Тот выглядел вымотанным до предела — измождённый мальчишка, едва вернувшийся с того света, явно не готовый ни к такой толпе, ни тем более к обследованиям, которых эта толпа жаждала. Азарт медиков был понятен, даже оправдан. Но Кагами смотрел не на научную сенсацию. Он смотрел на своего ученика.

— Займётесь этим позже, — произнёс он, и это был не совет. — Дайте моему ученику отдохнуть. Он вернулся с края, а вы обступили его, как ярмарочную диковину.

— Разумеется, Кагами-доно. — Акари склонила голову без спора; она и сама, похоже, понимала, что перегнули. — Предварительные данные уже собраны. Остальное подождёт, пока Кенджи-кун наберётся сил.

С этими словами она повернулась к коллегам, и все шестеро потянулись к выходу. Толпа за дверью, повинуясь взгляду Кагами и жесту Акари, тоже нехотя рассосалась, унося с собой возбуждённый шёпот. Через минуту в палате остались только трое — он, Кенджи и дремлющий в углу Торифу, чьи забинтованные култышки покоились поверх одеяла.

Кагами опустился на табурет у кровати и долго смотрел на ученика — на песчаные глаза, на осунувшееся лицо, на грудь, что дышала ровно, вопреки всему.

— Ха. — Кенджи прикрыл песчаные веки, и в слабом голосе его проступила горькая ирония. — Почти всю жизнь скрывать эту силу — чтобы раскрыть её в первый же месяц войны.

Кагами усмехнулся краем рта, без веселья, но с теплом.

— Отдыхай, Кенджи, — сказал он, поднимаясь. — О тайне подумаем, когда встанешь на ноги. Сейчас твоя единственная задача — жить. Ты и так сделал больше, чем кто-либо был вправе от тебя требовать.

Он направился к двери, но у порога задержался.

— И вот ещё что. — Он обернулся. — Мито-сама просила передать тебе свою благодарность. Лично. Ты спас жизнь её племяннику. — Тень улыбки. — Немногие могут похвастаться, что им обязана вдова Первого Хокаге. Отдыхай, ученик. Ты это заслужил.

Кагами вышел, притворив дверь, и в опустевшем коридоре наконец позволил себе выдохнуть до конца. Мальчишка жив. Мальчишка говорит, шутит, находит выход там, где медики Узушио разводят руками. Впервые за два дня тяжесть, лежавшая на сердце, отпустила хватку.

А за дверью его ученик, обративший глаза и уши в песок, лежал и слушал удаляющиеся шаги учителя, разбирая каждый, и думал о том, что жизнь его только что переменилась куда сильнее, чем он мог вообразить.

Глава 35. Срывая маски

Из Узушио вышли спустя семь дней после того, как я очнулся.

К этому времени я уже сносно двигался — пускай пониженная чувствительность и редкие судороги в руках немного мешали. Я мог бы избавиться и от этого, обратившись песком полностью, но тогда затраты сил становились куда больше, и так, целиком в песке, проходить весь день я не мог. Держал в песке только глаза и уши, — а остальное тело оставлял плотью, судороги и онемение терпел. Так выходило дешевле.

Зато скрывать эту способность больше не было смысла. Как, впрочем, и Лаву.