Где-то правее, посреди поля, с гулом вырос огромный кристаллический шпиль — широкий, мутно-прозрачный, и в его толще застыли вражеские шиноби, впаянные в кристалл, как мошки в янтарь. Работа Кессё. Чуть впереди Узумаки вскинули барьер из чакро-цепей, замкнув в нём пригоршню отступающих, — и туда же, внутрь замкнутого кольца, другой союзник пустил струю раскалённого пара. Дзёки. Пар заполнил барьер, и заключённые в нём заметались, выпариваемые заживо, — жизнь буквально исходила из них паром вместе с криком.

Война перестала быть чередой поединков. Она стала работой по истреблению, деловитой и страшной, и мы были её частью.

Я переглянулся с сокомандниками. Рейко кивнула, коротко и жёстко, Такеши оскалился всеми тремя пастями разом. Мы продолжили наступление.

На счету было уже шестое тело.

***

Как же ему не хватало Яманака в штабе.

Именно эта мысль крутилась в голове Кагами, пока он смотрел, как очередной допрошенный оседает без сознания. Шаринган выжимал из пленных всё, что мог, но гендзюцу для допроса было ненадёжным инструментом — оно ломало сознание, путало правду с бредом, и упрямый враг всегда мог утаить главное, спрятать его за болью, за ложным воспоминанием, просто чтобы напоследок насолить своим пленителям. Яманака вскрыл бы разум чисто, вытянул бы всё до донышка, разложил бы по полкам. Но Яманака в отряде не было, а был лишь его собственный глаз, острый, но грубый для такой тонкой работы.

И всё же кое-что он вытянул.

Одно он теперь знал точно: эта группа — не прикрытие. Не отвлекающий манёвр, не пустая приманка. У шести сотен Кумо была цель, настоящая, ради которой их сюда и послали. Какая именно — из пленных вырвать не удалось; то ли рядовые чуунины сами её не знали, то ли безымянный командир держал замысел при себе. Но цель была. И это тревожило Кагами сильнее, чем если бы марш оказался обманкой. Обманку он бы понял. А тут за спиной у врага стоял чей-то расчёт, которого он всё ещё не видел.

— Хватит смотреть на тело таким взглядом, Кагами, — раздалось рядом. — Он уже помер. Взглядом не оживишь и не разговоришь.

Кагами перевёл глаза на друга.

Торифу возвышался над ним привычной добродушной громадой, но и в его маленьких глазах, глубоко посаженных на широком лице, читалась та же тревога, только упрятанная поглубже.

— Что у нас по припасам? — спросил Кагами, отгоняя мысли о допросе. — Всего хватает?

— Да что с ними случится. — Торифу отмахнулся толстой пятернёй. — Второй день боевых действий, всё ещё в избытке. Печати, паёк, расходники к медикам — на такой размен нам этого добра на месяц. Ты о другом думай.

Кагами лишь кивнул и перевёл взгляд на разгоревшееся сражение.

Сам он в бой так и не вступил. Командующему полагалось видеть всё поле разом, а не тонуть в одной схватке, и он держал себя в узде, как ни чесались руки. Рюсей такой сдержанностью себя не обременял — исполин уже вовсю развлекался где-то на левом крыле, и оттуда доносился его раскатистый хохот вперемешку с грохотом.

Кагами перевёл взгляд на запад.

Там как раз громыхнуло — тугой, слитный взрыв, что разом смёл с поля горсть отступающих кумонинов, подбросил комья земли и осел облаком пыли. Специальная взрывная печать Рюсея, одна из многих в его арсенале, та самая, за которую Узумаки и прозвали Тысячей Свитков. Исполин сеял их щедро, устилая путь отступающему врагу цепочкой смертей, и каждый его свиток уносил не одну жизнь.

Кагами смотрел на всё это — на кристаллические шпили Кессё, на паровые котлы Дзёки, на взрывы Рюсея, на слаженную резню в секторах, — и не мог отделаться от чувства, что смотрит на спектакль, разыгранный для чужих глаз. Слишком уж легко Кумо подставлялись под удар. Слишком послушно лезли на укреплённый город второй день подряд, теряя сотни, будто их жизни ничего не стоили тому, кто их сюда пригнал.

Приманка не приманка, а цель есть. Кто-то платил этими шестью сотнями за что-то, и Кагами всё сильнее хотелось знать, за что.

Чёрный ворон слетел ему на плечо и хрипло каркнул. С северного дозора шёл доклад. Кагами прикрыл глаза, вслушиваясь в переданное, и по мере того, как слушал, лицо его каменело.

***

Мы гнали Кумо через всё поле, и там, где трава подступала к первым деревьям, наступление приказали свернуть.

— Отход по сигналу, — прокаркал слетевший к нам ворон голосом Кагами. — В лес не соваться. Возвращайтесь за барьер.

Приказ был разумен. Гнаться за отступающим врагом в лесную чащу, отрываясь от города и укреплений, — верный способ угодить в засаду под пологом, где не помогут ни барьер, ни глаза Хьюга. Мы остановились у кромки поля, тяжело дыша, и смотрели, как остатки утреннего штурма втягиваются под деревья и тают в предутренней мгле, стягиваясь дальше, к своему неподвижному лагерю за лесом.

Второй штурм. Второй провал. И снова слишком дёшево, слишком послушно.

— Ушли, — выдохнул Такеши, возвращаясь в человеческий облик; два обратившихся пса опали рядом, снова становясь Куро и Широ, вымотанными, но целыми. — Опять ушли. Что они творят, а? Второй день лезут на убой.

— Не наше дело гадать, — бросила Рейко, вытирая вакидзаси о полу павшего врага. Но по тому, как она хмурилась, я видел: её этот вопрос грыз не меньше, чем меня.

Я молчал.