Я вспомнил слова, что долетели до нас от ставки ещё утром, — «ловушка? отвлекающий манёвр?» — и они отозвались во мне уже не чужой тревогой, а собственной, холодной и ясной. Мы не разбили армию Кумо. Мы отбились от её вытянутой вперёд руки — руки, которая ощупала нашу оборону, заставила нас развернуть барьеры, вскрыть часть ловушек, показать, на что мы способны, и утекла обратно, унося всё, что увидела.

А где-то там, за глазами Хьюга, за пятнадцатью сенсорами, за воронами Кагами, оставалось шесть сотен вопросов без ответа. Куда они на самом деле шли. Что прикрывали этим маршем. И что мы только что показали врагу, сами того не желая.

Над крышей опустевшего Комори с сухим шелестом сложил крылья чёрный ворон и раскрыл клюв, и голосом Кагами в моей голове прозвучало короткое:

— Всем командирам секторов. Не преследовать. Держать строй. Ждать.

Я опустил взгляд на четыре остывающих тела у своих ног и впервые за этот день по-настоящему понял, во что мы ввязались.

Война только начиналась.

Глава 28. Затишье перед бурей

Что-то не так.

Кагами стоял на гребне северной стены Комори и смотрел, как алые с серым тени Кумо утекают за горизонт ровным, неспешным отливом, и мысль эта не отпускала его, свербела под рёбрами занозой.

Вся ситуация пахла дурно.

Он перебирал итоги боя раз за разом и всякий раз упирался в одно и то же несоответствие. Потерь со стороны Конохи не было вовсе — только раненые, только вычерпанные до дна. Узушио отдало троих убитыми, горькая, но малая цена. Взамен объединённое войско забрало добрую сотню душ Кумо и неизвестно ещё сколько увело в ряды покалеченных. Мало того, им удалось взять живьём шестнадцать носителей Дзисоку — обладателей Высвобождения Скорости, тех самых, что рванули на барьер первыми. Едва ли не весь боевой состав клана разом угодил в пространственные ловушки и остался восковыми фигурами дожидаться печатей пленения. Сверх того — троих со Штормом. И на этом всё.

Причин для радости хватало. Блистательный размен, победа, которой полководцы хвалятся годами. Но именно чистота этой победы и не давала Кагами покоя.

Он не понимал мотивов, что стояли за атакой.

Зачем вообще тратить силы на малую страну, на безвестный Комори в сердце ничейной Юи? Зачем гнать вперёд группу, существенную числом, но чахлую качеством, — шесть сотен чуунинов, горстка токубецу и ни единого S-ранга? Где элитные войска Кумо? Где их прославленный Штормовой отряд? Где связка Эй и Би, о которой шептались во всех Пяти странах? Где хоть кто-нибудь стоящий? И почему — Кагами возвращался к этому снова и снова — во главе всего этого воинства стоял шиноби, незнакомый ни ему, ни, насколько он знал, никому из союзного командования? Безымянный командир для безымянной жертвы.

Так армии не воюют. Так армии прощупывают.

— Тоже чуешь подвох, Кагами-доно?

Рюсей возник рядом бесшумно, что для его туши всегда казалось противоестественным. Жизнерадостный исполин сейчас был хмур и тих; широкое лицо застыло, а взгляд напряжённо буравил даль, пытаясь выудить из отступающего строя причину и следствие. Он думал о том же, о чём и Кагами, — это читалось без слов.

— Они что-то затеяли, — тихо ответил Кагами, не отрывая шарингана от горизонта. — Но что — понять не могу. Пока не могу.

Ветер тянул с севера запах гари и мокрого камня. Где-то там, за грядой холмов, куда не дотягивались ни глаза Хьюга, ни сеть сенсоров, лежал ответ, и Кагами всем нутром чувствовал: ответ этот ему не понравится.

***

Потерь среди нашего отряда не было.

Ни один шиноби, отвечавший за северо-восточный отсек города, не погиб. Раненые — да, вычерпанные до чакрального дна — сколько угодно, но убитых не было. Я цеплялся за эту мысль, пока мы втроём брели по растревоженным улицам к штабу, и она грела сильнее, чем следовало бы. Первый настоящий бой войны, и все мои живы.

Комори гудел, как разворошённый улей. По переулкам метались генины — отыскивали своих среди завалов, добивали чужих раненых коротким и деловым движением, тащили к начальству запечатанных пленных, самых ценных, тех самых носителей Скорости, что теперь застыли в свитках безвольными куклами. Смерть здесь уже стала работой, будничной и торопливой, и я ловил себя на том, что почти не отвожу от неё глаз.

Я перебирал в голове минувший бой, шаг за шагом.

Противник достался нам почти идеальной контрмерой против моего арсенала. По крайней мере, против той его части, что я показывал открыто. Штормовик обращал мою же воду в проводник для собственной молнии, и Суйтон, моя опора, едва не убил меня самого. И всё же — я знал это холодно и без бахвальства — будь настоящая нужда, я вырезал бы всех четверых в одиночку, не приняв ни единой раны. Мне мешала не их сила. Мне мешала необходимость прятать свою.