Ночь опускалась на Юи медленно, и вместе с ней опускалась тишина — та особая тишина после боя, когда отгремевший день ещё звенит в ушах, а завтрашний ещё не наступил. Где-то за спиной, в городе, стонали раненые и переговаривались дозорные. Впереди, на севере, горели чужие костры. А между этими двумя огнями сидел я, тринадцатилетний мальчишка с чужой взрослой душой, и стерёг ночь на первой своей войне.

Я подумал о доме. О матери с округлившимся животом, что сейчас, наверное, готовит к завтрашнему дню класс чужих детей, не зная, жив ли её сын. Об отце, ушедшем на запад, к каменным шиноби Ивы, в свой допросный отдел. О том, что где-то там, под сердцем матери, ждёт своего часа ребёнок, который родится в мир, объятый войной, и которого я, если доживу, буду защищать так же, как сегодня защищал этот безымянный город.

Iron Mind ровно давил поднимавшуюся тревогу, не давая ей перейти в страх. Я был по природе труслив — я знал это про себя, знал давно и без стыда, — и лишь система да собственная воля держали эту трусость на привязи. Но сегодня, впервые за долгое время, страха почти не было. Была холодная ясность и тихое, незнакомое прежде предвкушение. Война сняла с меня необходимость прятаться. Здесь, среди чужих костров и своих раненых, я наконец мог стать тем, кем собирался стать.

Оставалось малое. Дожить.

Впереди была долгая ночь, и я всматривался в далёкие огни Кумо, гадая, что они прячут за своим неподвижным, выжидающим строем.