Ночь опускалась на Юи медленно, и вместе с ней опускалась тишина — та особая тишина после боя, когда отгремевший день ещё звенит в ушах, а завтрашний ещё не наступил. Где-то за спиной, в городе, стонали раненые и переговаривались дозорные. Впереди, на севере, горели чужие костры. А между этими двумя огнями сидел я, тринадцатилетний мальчишка с чужой взрослой душой, и стерёг ночь на первой своей войне.

Я подумал о доме. О матери с округлившимся животом, что сейчас, наверное, готовит к завтрашнему дню класс чужих детей, не зная, жив ли её сын. Об отце, ушедшем на запад, к каменным шиноби Ивы, в свой допросный отдел. О том, что где-то там, под сердцем матери, ждёт своего часа ребёнок, который родится в мир, объятый войной, и которого я, если доживу, буду защищать так же, как сегодня защищал этот безымянный город.

Iron Mind ровно давил поднимавшуюся тревогу, не давая ей перейти в страх. Я был по природе труслив — я знал это про себя, знал давно и без стыда, — и лишь система да собственная воля держали эту трусость на привязи. Но сегодня, впервые за долгое время, страха почти не было. Была холодная ясность и тихое, незнакомое прежде предвкушение. Война сняла с меня необходимость прятаться. Здесь, среди чужих костров и своих раненых, я наконец мог стать тем, кем собирался стать.

Оставалось малое. Дожить.

Впереди была долгая ночь, и я всматривался в далёкие огни Кумо, гадая, что они прячут за своим неподвижным, выжидающим строем.

Глава 29. Планы

Луч молнии от какой-то техники прошёл над самой головой, обдав макушку жаром и озоновой горечью.

Рейко рядом уже складывала печати — и Великий огненный шар сорвался с её губ, покатился на противников гудящим валом пламени. Я пошёл следом за огнём, прикрываясь им, как щитом, стремясь достать стремительно отскочившего мужчину, что метнул в нас молнию и тут же кинулся прочь — назад, к далёкой тёмной стене леса.

Утро едва занималось, серое и мокрое, и мы гнали Кумо через открытое поле перед Комори.

***

Атака пришла ближе к утру.

За ночь двое мастеров Узумаки успели восстановить барьер, и оттого второй штурм захлебнулся, едва начавшись. Наученные вчерашним, Узумаки не просто подняли преграду заново — они наставили вдоль её границы блокираторы. Всякая печать, что попадала в зону их работы, попросту перегорала и переставала действовать, так что взрывные свитки Кумо, вчера проломившие нам барьер изнутри, в этот раз обратились в бесполезную бумагу ещё на подлёте.

Как они умудрились поставить барьер поверх блокираторов, не спалив при этом собственную работу, я не знал. И, честно сказать, знать не хотел — на такие вопросы у меня был один ответ: спросите у Узумаки. Меня занимало другое. Барьер держал, чужие печати дохли на подходе, а наш арсенал, выданный теми же Узумаки, слушался руки, как ему и полагалось. Этого хватало.

Штурм рассыпался о преграду в считаные минуты. Кумо снова бросили вперёд взрывы и молнии, снова попробовали продавить нас числом — и снова не смогли. В город они так и не вошли: его черту держал барьер, и всё, что они могли, — биться о неё снаружи, на подступах. А когда стало ясно, что вчерашний фокус не повторить, их строй дрогнул и покатился назад — через поле, к лесу, что тёмной грядой стоял метрах в шестистах от городской окраины.

И вот тогда над полем раскатился голос Кагами, переданный воронами разом во все сектора:

— В преследование. Убить и захватить как можно больше. Отойти по сигналу.

Этим мы сейчас и занимались — гнали их по мокрой траве, не давая оторваться, вырывая одного за другим из хвоста отступающего строя.

***

Лезвие катаны скользнуло по подставленному кунаю.

Резко усилив напор, а затем убрав давление вынудил оппонента слегка провалится в мою сторону. Третье ката позволило плавным движением ног обойти Кумонина по кругу. Взмах катаны на развороте — и его голова отделается от туловища. Вода под высоким давлением, скользящая по клинку, резала плоть и кость без всякого сопротивления, будто их и не было. Он осел, ещё не поняв, что мёртв. Вода под высоким давлением, скользящая по клинку, резала плоть и кость без всякого сопротивления, будто их и не было. Кумонин осел двумя половинами, ещё не поняв, что мёртв.

Я осмотрелся, стряхивая кровь с лезвия.

Рейко в паре шагов уже спутала леской очередного доходягу — тонкая нить обвила его, стянула руки к телу, и он вспыхнул, охваченный драконьим пламенем, забился, оседая чёрным. Такеши держал в захвате другого бедолагу, а два Такеши — обратившиеся Куро и Широ, точные копии хозяина до последней полоски на щеках, — рвали пойманного когтями с двух сторон. Зрелище было жуткое даже для меня: три одинаковых оскала, шесть рук, и человек между ними, разбираемый на части.

Мы работали слаженно, без слов, как отлаженный механизм. Каждый знал своё место, каждый прикрывал соседа. Месяцы миссий вбили это в нас глубже мысли.