— Ожог от Штормового преобразования, — определил он, едва глянув, и повёл над раной ладонью. — Повезло, парень. На палец левее — и достало бы кость. Техники стихии шторма режут куда лучше всякого клинка. — Зелёный свет притупил жжение, стянул края. — Задень он кость, ты бы выбыл надолго. А так — денёк побереги ногу, и всё. Молодой, зарастёт.

Он уже отворачивался к следующему, когда его взгляд скользнул по мне и задержался — на миг, но я поймал это.

— Ямасиро? — Он прищурился. — Из той тройки?

— Из той тройки, — подтвердил я.

Он хмыкнул, коротко и невесело, тем же звуком, что и чуунин у Восточных ворот в другой, кажется, жизни.

— Рано вас в это сунули. — Он покачал головой, но без осуждения, скорее с той усталой печалью, что война выдавливает даже из привычных к ней людей. — Ну да ладно. Живой — и то дело. Следующий!

***

Получив помощь, мы с Рейко отправились назад, к нашему участку. Впереди ждали патруль и ночной дозор — северо-восточный сектор оставался за нами, и после боя город следовало держать под глазом до самого рассвета. Такеши остался в лазарете. Приставленные к раненым медики не были специалистами его клана, звериное дело они знали постольку-поскольку, но осмотреть нинкенов и оказать посильную помощь это им не мешало, а Куро с Широ после боя стоили того, чтобы задержаться.

По дороге мы оба молчали.

Перепрыгивали с крыши на крышу, гоня чакру в ноги, и смотрели на виднеющийся вдали лагерь Кумо. Те не спешили уходить. Они закрепились на точке чётко напротив нас, за северной окраиной, и обустраивались там основательно, будто пришли надолго. В сумерках уже проступали редкие огни их костров, ровными рядами, и это было странно до зуда под кожей.

Почему они не рассыпаются на части и не расходятся к другим направлениям? Шесть сотен бойцов — сила, которой можно прощупать разом полдюжины точек в Юи, растянуть нашу оборону, ударить там, где тонко. Вместо этого они сгрудились напротив одного-единственного Комори и сели, глядя нам в лицо. Почему отошли, когда могли продолжать? Штормовики били по нам с такой дистанции, что мы едва доставали до них ответом; дальнобойность техник стихии Шторма считалась одной из лучших в мире. Они могли поливать город лучами и молниями до бесконечности, оставаясь вне досягаемости, — и всё же откатились и встали лагерем.

Так себя не ведут те, кто пришёл взять город. Так ведут себя те, кому велено удерживать нас на месте.

Мысль эта осела холодком, и я не успел её додумать.

— Кенджи.

— М? — Я перемахнул очередной провал между крышами, не сбавляя.

Рейко приземлилась рядом, и голос её был ровным, но за этой ровностью я расслышал натянутую струну.

— Мы команда, Кенджи. Мы должны знать возможности друг друга. — Она смотрела вперёд, на далёкие огни Кумо, а не на меня. — И я думала, что знаю твои. Все эти месяцы я была уверена, что знаю. Но сегодня эта вера рухнула.

Внутри у меня всё сжалось. Вот оно. Я знал, что этот разговор придёт, — просто не думал, что так скоро.

— Рейко, я…

— Замолчи, придурок. — Она оборвала меня резко, но без злости. — Сейчас не время и не место для споров и объяснений. У нас за спиной сотня трупов, а впереди дозор до утра. — Она наконец повернула голову, и два тёмных глаза поймали мой взгляд с тем упрямством, что я знал лучше собственного имени. — Но потом, когда всё это кончится, ты всё объяснишь. И расскажешь. Всё.

Я выдержал её взгляд. Врать ей было бессмысленно, а отговариваться — стыдно.

— Хорошо, — сказал я.

Она смотрела на меня ещё секунду, будто взвешивая, чего стоит это слово. Потом кивнула — коротко, удовлетворённо — и продолжила бег рядом, как ни в чём не бывало, снова уставившись вперёд, на лагерь Кумо.

И в этом была вся Рейко. Она не выпытывала, не давила, не грозила разорвать команду. Она просто поставила меня перед фактом: у нас будет разговор, и я на него приду. Колючая, упрямая, прямая, как её вакидзаси, — и оттого ей доверяли больше, чем любому мягкому и обходительному. Я поймал себя на том, что странно благодарен ей за эту прямоту. Тайна, которую я нёс в себе с самого рождения в этом теле, тяготила меня давно, и мысль однажды разделить хотя бы её край с теми, кому я вверял спину, была почти облегчением.

Почти.

Мы вышли к нашему участку, когда небо на западе догорало последней багровой полосой. Северо-восточная окраина Комори лежала перед нами — пустые улицы, тёмные окна брошенных домов, обугленная мостовая там, где днём бушевал бой. Кое-где ещё дымились остовы, и запах гари мешался с ночной сыростью, натянувшей с полей.

Я поднялся на конёк крыши, с которой открывался вид на север, и сел, свесив ноги. Рейко устроилась поодаль, лицом к тому же горизонту. Отсюда лагерь Кумо был как на ладони — ровные ряды костров, тёмные силуэты часовых, неспешное, обжитое шевеление войска, которое никуда не торопится.