Медленно пересчитал. Тысяча, две, три... ещё мелкие бумажки сотками.

Итого: 4 200 рублей.

Не очень негусто.

Я вернулся на кухню. На холодильнике, кое-как прижатая небольшим магнитиком в виде краба, висела вмеру толстая пачка квитанций. Я снял их и бегло пробежал глазами по тёмным цифрам. Красные, очень жирные штампы «ДОЛГ» громко кричали с каждой отдельной бумажки.

Свет, газ, вода, капремонт (на который сейчас в этом доме, видимо, лишь тихо молятся).

Сложил все это в уме.

37 420 рублей.

Я печально хмыкнул.

Двенадцать плюс четыре – шестнадцать. Долг тридцать семь.

Баланс: минус двадцать тысяч.

Я полный банкрот. Даже хуже того. Я – совершенно минусовая величина.

Я медленно подошёл к окну. Там, за немного грязным и мутноватым стеклом, где-то далеко, за тысячами километров и десятками государственных границ, лежали мои счета. Мой холодный кошелёк с криптой на три с половиной миллиона долларов. Мои акции. Мой автопарк.

Всё это в настоящее время было. Оно существовало в этом же мире, в эту самую секунду.

Но между нами стояла стена не из кирпича и бетона, а из абсолютной невозможности. Я не знал паролей. Вернее, помнил их совершенно точно, но не мог ввести. Двухфакторная аутентфикация. Биометрия. Face ID, который не узнает эту опухшую и небритую рожу. Отпечаток пальца, который в конечном итоге не совпадёт с мозолистыми и грубыми подушечками Гены.

Я был наверное самым богатым человеком в этом небольшом городе и в то же время по факту нищим.

В этом теле, в этой тёмной и запущеной квартире, с этим паспортом на имя Петрова Геннадия Дмитриевича, я был просто никто. Лишь пыль под тяжёлыми сапогами мироздания.

– Ничего, – очень тихо сказал я, глядя на тёмный и практически пустой двор. – Мы и не из такой глубокой задницы выбирались, Гена. Ты просто вообще не умел играть. А я умею.

Я повернулся к холодильнику и решительно распахнул дверцу. Необходимо оценить имеющиеся продовольственные резервы. Война войной, а обед строго по расписанию.

Глава 3

Первая ночь в новой шкуре началась, как это обычно и бывает, с самого обыкновенного обыска. Я, честно говоря, чувствовал себя каким-то вором в собственном доме -- хотя какой он, к чертям, собственный? Тридцать три довольно унылых квадратных метра чужого, накопленного годами уныния.

На комоде, под той самой толстой стопкой счетов за коммуналку, которые я принес с кухни, лежала мутная папка-файл, заляпанная чем-то жирным и тёмным. Я аккуратно вытряхнул всё содержимое прямо на диван.

– Ну, давай знакомиться, Геннадий Дмитриевич, – тихо пробормотал я, внимательно разглядывая паспорт.

Фотография 2007 года. На меня смотрел совершенно молодой мужик с дурацкой челкой и абсолютно пустым взглядом человека, которого куда-то ведут и он думает, что это просто небольшая прогулка. Дата рождения: 12.03.1989. Тридцать семь лет. Всего лишь на пять лет младше меня настоящего, а по общим ощущениям -- будто этот организм на данный момент уже прожил три довольно длинных жизни, и все одинаково неудачные. Прописка: Серпухов, улица Ворошилова.

Я медленно отложил паспорт в сторону. Дальше шло водительское удостоверение. Категории B, C. Хоть здесь все хорошо. Права были слегка потертые, уголок уже немного отклеился. Видно, очень часто доставал, показывая инспекторам. Благо теперь всё это теперь есть в госулугах.

Свидетельство о расторжении брака. Четырнадцатое ноября прошлого года. Совсем свежак. Годовщина скоро. Надо будет обязательно отметить – купить самую дешевую и мерзопакостную водку и медленно вылить в раковину. Символизм, мать его.

Трудовая книжка. Я медленно пролистал все страницы. Последняя запись -- два года назад. «Индивидуальный предприниматель». А дальше же -- тишина. Пустота. Идеально белая и совершенно бескрайняя пустыня безработицы.

И, наконец, небольшой конверт. Обычный, почтовый, но без каких-либо марок. Внутри лежал свернутый вчетверо слегка мятый лист бумаги.

Свидетельство о смерти. Копия.

«Курочкин Алексей Николаевич».

Я так и замер на месте. Кто это вообще такой?

В мозгу снова довольно резко щелкнуло, как будто кто-то передернул затвор очень старого, видавшего виды автомата. Воспоминание ударило под дых, полностью выбив весь воздух из лёгких.

Чёрный, очень едкий дым. Сладковатый, немного тошнотворный запах горелого пластика. Я -- то есть Гена -- медленно ползу по полу гаража, кое-как закрывая лицо мокрой тряпкой. Жар просто невыносимый. «Лёха! Лёха, ты где, мать твою!» -- ору я, но голоса нет, лишь хрип. В небольшой подсобке, за тяжёлой железной дверью, стоит тишина.

Меня согнуло пополам прямо посреди комнаты. Руки затряслись так, что бумага зашуршала неожиданно громко.