Его рука всё ещё у меня на горле, большой палец лежит на пульсе. Его тело по-прежнему прижимается ко мне, его бёдра так плотно прилегают к моим, что, несмотря ни на что, внизу живота разливается жар. Мы оба тяжело дышим, воздух между нами наэлектризован от напряжения, которое нарастало неделями.

Я вижу, какая борьба идёт у него в глазах: желание борется с гневом, потребность - с гордостью.

А потом что-то ломается, и он целует меня.

В этом поцелуе нет ни нежности, ни ласки, ничего похожего на то, как он целовал меня в клубе, когда думал, что я - Валентина, и между нами всё было идеально. Этот поцелуй - злой и отчаянный, в нём всё то, что мы не сказали друг другу, вся обида, боль и тоска, которые копились в тишине.

Но он хочет меня, и я тоже хочу его, сильнее, чем кто-либо из нас готов признать вслух.

Я отвечаю ему с таким же отчаянием, мои руки взлетают и хватаются за его плечи, а тело прижимается к нему. Я изголодалась по этому: по любым прикосновениям, любой связи, любому знаку того, что он всё ещё испытывает ко мне что-то помимо презрения.

Его рука слегка сжимает моё горло, не так сильно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы напомнить мне, что он здесь главный, и всё происходит на его условиях, а не на моих.

– Это ничего не меняет, – говорит он мне в губы грубым и резким голосом. – Я всё ещё злюсь на тебя. Я всё ещё не простил тебя. Это просто...

– Я знаю, – выдыхаю я, перебивая его. – Я знаю. Это ничего не значит. Я понимаю.

Я лгу. Для меня это значит всё. Но я скажу всё, что он хочет услышать, если это значит, что он продолжит меня трогать. Если это значит, что я могу получить это, пусть даже только на одну ночь.

Он издаёт низкий гортанный звук, нечто среднее между рычанием и стоном, а затем его губы снова прижимаются к моим, на этот раз настойчивее. Его свободная рука грубо и собственнически скользит по моему телу, задирая подол ночной рубашки с напором, граничащим с насилием.

Наверное, мне стоило бы испугаться. Я должна оттолкнуть его и потребовать, чтобы он относился ко мне с большим уважением и заботой. Но мне всё это безразлично. Я хочу этого. Хочу чувствовать что-то помимо постоянной боли от его отсутствия. Хочу убедиться, что всё ещё имею на него влияние, что он всё ещё хочет меня, даже если ненавидит.

Его рука соскальзывает с моего горла и сжимает бедро, пальцы впиваются так сильно, что могут оставить синяки. Он не церемонится со мной. Он не обращается со мной как с хрупкой или драгоценной вещью. Он обращается со мной так, будто злится, будто наказывает меня. Будто вымещает на моём теле шесть недель ярости и обиды.

И я позволяю ему это. Я этого хочу.

Он прижимается губами к моей шее, его зубы царапают чувствительную кожу, и я выдыхаю его имя. Я запускаю руки ему в волосы, притягиваю его к себе, безмолвно умоляя о большем, хотя знаю, что не должна. Хотя знаю, что от этого будет только хуже.

– Скажи, чтобы я остановился, – хрипло произносит он мне в шею. – Скажи, что ты этого не хочешь.

– Я не могу. – Мой голос срывается, я выгибаюсь, сплетаясь с ним ногами. Я чувствую, как его член, твёрдый и обжигающий, упирается мне в бедро через боксеры. – Я не могу тебе этого сказать.

– Блядь. – Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня. Его взгляд тёмный, дикий и полный ненависти к себе и ко мне. – Ненавижу себя за то, что всё ещё хочу тебя, и не могу перестать думать о тебе. Ненавижу себя за то, что, даже зная, что ты сделала, я всё равно...

Его голос срывается. Он не заканчивает фразу. Просто снова целует меня, на этот раз жёстче, словно пытаясь наказать нас обоих.

Его руки повсюду, они грубые и требовательные, совсем не такие, какими они были раньше. Здесь нет ни нежности, ни благоговения. Только животная потребность, гнев и отчаяние.

Он срывает с меня ночную рубашку и отбрасывает её в сторону. Затем снимает свои боксеры, и вот между нами уже ничего нет, кроме кожи и жара.

Его член скользит по мне, пока он одной рукой хватает меня за волосы и оттягивает мою голову назад. В его глазах сверкают ненависть и похоть, и я вся мокрая от возбуждения. Я так возбуждена, что мне больно.

Это секс из ненависти, чистый и незамутнённый, и мы оба это знаем.

Он наклоняется и прижимается членом к моей влажной киске, шипит сквозь зубы, и его тело вздрагивает от прикосновения набухшей плоти к моей.

– Это не значит, что я тебя прощаю, – рычит он. – Это значит лишь то, что я слаб, а ты здесь, и я ничего не могу с собой поделать.

Он входит в меня одним резким толчком, и я вскрикиваю от удовольствия и невероятного облегчения от того, что он наконец-то снова внутри меня. Прошло так много времени с той последней ночи в клубе, когда всё рухнуло. С тех пор, как он узнал, кто я на самом деле.

Он не даёт мне времени прийти в себя. Он входит в меня снова и снова, жёстко, быстро и грубо, с силой сжимая мои бёдра. Он заявляет на меня свои права, наказывает меня, вымещая свой гнев на моём теле единственным известным ему способом. И я принимаю всё, что он мне даёт. Я обхватываю его ногами за талию и отвечаю на каждый толчок, впиваясь ногтями в его плечи так сильно, что остаются следы.