Её лицо осунулось, под глазами тёмные круги, которые не может скрыть даже макияж. Она стала более эмоциональной, чем раньше. Иногда я слышу, как она плачет поздно ночью, когда думает, что я сплю, - тихие, приглушенные всхлипывания, от которых у меня что-то сжимается в груди. И это заметно. Совсем чуть-чуть, но это заметно... у неё слегка округлился живот, чего раньше не было. Свидетельство того, что внутри неё растёт ребёнок.

Мой ребёнок.

Эта мысль должна наполнить меня радостью или предвкушением. Вместо этого я чувствую себя пойманным в ловушку, привязанным к ней так, что мне никогда не вырваться. Но я чувствую и кое-что ещё, когда начинаю видеть явные доказательства того, что изначально стало причиной всего этого.

Странное желание защитить... желание заботиться о ней, хотя моя ненависть и обида никуда не делись. Это только усложняет и без того запутанный клубок эмоций внутри меня, делая меня ещё более беспокойным и раздражительным, чем когда-либо, но я всё равно нахожу время на всякие мелочи.

Она - моя обязанность, напоминаю я себе. Я должен заботиться о ней и ребёнке, чтобы выполнить свою часть сделки. Я убеждаю себя, что это всё, что я делаю, когда по дороге домой покупаю крекеры и спрайт или утром оставляю на столе имбирный чай.

Она никогда ничего не говорит по этому поводу. Ни о чае, ни о перекусах, ни о протеиновых коктейлях, которые легко пить, ни о витаминах для беременных, которые я оставляю в ванной. Я пополняю запасы в кладовой другими продуктами, которые она ела в течение многих лет: мармеладными мишками, крекерами с пармезаном и банкой солёных огурцов в холодильнике, на всякий случай.

И я не признаюсь себе, зачем всё это делаю. Это означало бы, что мне всё ещё не всё равно. Что, несмотря на всё, несмотря на ложь, манипуляции и предательство, я не могу вынести мысли о её страданиях.

Но в глубине души я знаю, что это нечто большее, чем просто чувство долга. Я просто игнорирую это, как и всё остальное, что чувствую с той ночи, когда Джулия рассказала мне правду.

ГЛАВА 21

ДЖУЛИЯ

Имбирный чай каждое утро появляется на столе как по часам, и я не знаю, что делать с той надеждой, которую это пробуждает.

Я просыпаюсь с тошнотой и, пошатываясь, иду в ванную. Я ничего не ем уже который день, потому что я ничего не могу в себя запихнуть. Меня трясёт и шатает, горло саднит, глаза слезятся. Я чищу зубы, умываюсь и пытаюсь привести себя в порядок, хотя здесь никого нет. К тому времени, как я выйду из спальни, Луки уже не будет.

Но чай на месте, и его аромат с имбирными нотками перебивает остаточную тошноту. Сегодня утром рядом с чашкой лежат банан и крекеры. Однажды там был контейнер с греческим йогуртом и записка, в которой его чётким угловатым почерком было написано просто «протеин».

Он никогда не упоминает об этом и не признается, что делает это, и никогда не задерживается достаточно долго, чтобы я успела его поблагодарить.

Я всё равно боюсь что-то сказать, потому что боюсь, что, если я обращу внимание на эти маленькие знаки внимания, он перестанет. Он поймёт, что слишком мягок со мной, слишком заботлив, и снова замкнётся в себе, и я уже не смогу до него достучаться.

Поэтому я молча пью чай, ем фрукты и крекеры. Я принимаю витамины для беременных, которые он оставляет рядом с кружкой, - дорогие, те, что мне посоветовал врач, а не какие-нибудь дешёвые из аптеки.

Я убеждаю себя, что это что-то значит, и он обращает на меня внимание, потому что ему не всё равно из-за ребёнка, даже если я ему безразлична. Это немного. Но это уже больше, чем было неделю назад, когда он едва выносил моё присутствие в одной комнате.

Напряжённость в нашем браке с каждым днём только нарастает. Мой отец, похоже, твёрдо намерен создать видимость счастливого брака, придумывая всё новые и новые поводы, чтобы мы были на людях вместе. Нас с Лукой всё чаще приглашают на семейные ужины, деловые мероприятия и вечеринки. Он пытается показать, что семья сильна и едина, чтобы избежать дальнейших проблем, но мне кажется, что мы проходим один за другим все круги ада. Думаю, Луке приходится не легче, и от этого мне становится только хуже.

У меня был приём у врача, на котором Лука послушно присутствовал, почти не глядя на меня и уделяя все внимание доктору, из-за чего в кабинете повисла неловкая тишина, которую, я знаю, все почувствовали. Каждое наше взаимодействие пронизано невысказанным, обидой, которая заполняет всё пространство, которое должно быть заполнено чем-то другим. Чем-то лучшим.

Иногда я ловлю на себе его взгляд. Он следит за каждым моим движением по комнате с такой пристальностью, что у меня мурашки бегут по коже. Когда я прохожу мимо, его челюсть напрягается, под кожей перекатываются желваки, словно он физически сдерживается, чтобы не протянуть ко мне руку.

Когда я оказываюсь достаточно близко, чтобы коснуться его, он сжимает кулаки, костяшки белеют от напряжения. Я знаю, что он всё ещё хочет меня. Я вижу это в каждой напряженной линии его тела, в каждом резком вдохе, который он делает, когда я случайно касаюсь его.