В комнате стало тихо — только треск поленьев. Я вспомнила, как он расплетал мне косу, как целовал в шею, как шептал признания в любви. Как в местах касаний оставались ожоги, но они не болели — просто разливалось тепло по всему телу. Я была его, была полностью его и думала, что всегда буду его.

Что же это было тогда? Та — дыра? Одиночество в походе? Боль от постоянных битв и смертей? Он правда любил меня. Я не могла ошибиться. Просто не могла. Человек может ошибаться, но ведь я его чувствовала. Я действительно была любимой, действительно стала чем-то особенным. Но… Я не была его женой. Это был обман. Он целовал меня, клялся в любви, а сам ездил к ней…

Писал ей письма. Ждал ребенка… Я вспомнила ту строчку из письма, которая отпечаталась у меня в голове.

Согласившись стать моей женой, ты сделала меня счастливейшим мужем, милая моя Милана. Но сейчас, ожидая ребенка, я чувствую себя еще счастливее. Чувствую, что еще никогда не был так счастлив.

Она знала его настоящего. Знала его родителей. Знала его друзей. А я… я была другой стороной его жизни. Тайной. Той, в ком он нашел отдушину в походах. Интрижкой.

Я посмотрела в глаза бабани, словно не зная, как продолжить. Хотелось — но было стыдно. Поэтому мы так и сидели в тишине.

— Мы были счастливы, — повторила я.

— А… жена? — тихо спросила она.

— Жена… — сухо повторила я. — Он уехал на фронт, а я ждала его в деревне, лечила людей. Он обещал скоро вернуться. Но вместо него приехала она. Его настоящая жена. С столичными бумагами, с письмами о любви от него. И она… — я запнулась, в горле встал ком, но я проглотила его. — Она с животом была. А я оказалась просто девкой… девкой, с которой он в деревне загулял.

Бабушка сжала мою ладонь крепче.

— Батюшки, — прошептала она.

— Она просила его мне оставить, — продолжала я, чувствуя, как немеют губы. — Говорила, что у них скоро будет малыш, что такое бывает, что мужчины на фронте заводят… интрижки. — Это слово вырвалось с отвращением. — Мне было так больно, бабушка, так страшно… ведь я… я тоже была беременна.

Я замолчала. Слез больше не было — только горечь и пустота внутри. Но другая пустота. Не та, что у него. Моя — злая, обжигающая.

— Я знала: он мне Тимофея не оставит, — выдохнула я, глядя в стол. — Драконы детей не бросают. Тем более драконов. А я чувствовала, что Тим — дракон. Вот я собрала вещи и сбежала. Думала, все кончилось. А оказалось — вот оно как.

Я подняла глаза на бабаню.

— Он здесь. Я здесь. Тим здесь. Он… умирает. И только я могу его спасти. Понимаешь? Только я. Если я сейчас не приду, он умрет. И я… я не могу этого допустить. Не могу. Хотя сама не знаю, что мне делать дальше. Не знаю, бабань.

Голос дрогнул, но я сжала зубы.

— Леля, может то ошибка… ты уверена, что письма его?

Я кивнула и горько усмехнулась.

— Не ошибка. Я свидетельство видела своими глазами и письма… Я знала его почерк, каждую черточку, завитушку. Он писал ей, называл «моя милая сердцу Милана»… Помню, когда увидела… Когда прочитала, я словно воздуха лишилась. Его почерк, его признания, но имя… имя не мое.

Я закрыла глаза и выдохнула.

— Бедная моя девочка, — ласково сказала бабаня.

— Я боюсь. Боюсь, что после того, как я его вылечу, он заберет Тима. Заберет магию. Заберет все. Но оставить его умирать… — Я покачала головой. — Не могу. Не такой человек. Сначала вылечу. А потом… потом буду думать. Что-нибудь придумаю. Или Боги подскажут.

Бабаня молчала. Только гладила меня по руке.

— Глупая я, да? — спросила я с горькой усмешкой.

Она покачала головой. Не осудила, не отговаривала.

— Не глупая. Ты добрая — как отец, как мать. Это вокруг все злые, а ты… ты добрая. Лелечка, делай, как сердце велит. А там… там Боги разберут.

Я кивнула. Бросила взгляд на комнату, где спал Тим. Сердце мое было там, с ним. Я хотела остаться, но тогда… Дан умрет. И это мое сердце почему-то допускать не хотело.

— Мне придется отдать ему почти всю силу, бабань, — сказала я тихо. — Почти всю силу — тому, кто унизил меня, бросил, растоптал. Кто может отобрать самое ценное, что у меня есть. — Я посмотрела в глаза бабушке, ища в них опору. — Но по-другому я не могу.

— Знаю, — сказала она просто. — И какое решение примешь, в том и поддержу.

Она поправила волосы, прилипшие к моим щекам, заправила их за уши — так в детстве баба Алена делала.

Я еще раз прижалась к ней, вдыхая тепло.

— Спасибо, бабань.

— Да уберегут тебя боги, моя малышка, — сказала она. — Лада милостивая все видит. И однажды она тебя наградит. За все… за все твои страдания, мучения. Вот увидишь, девонька моя. Вот увидишь.

Глава 6

Елена

Я шла по темной улице, и ноги сами несли меня к лекарской.

В голове так и звучали последние слова бабани: «Делай, как сердце велит». А сердце мое разрывалось на части. Одна половина осталась там, в маленькой комнатке, где спал мой Тим. Другая билась сейчас где-то в груди, гулко и больно, отсчитывая шаги до лекарской.

Я переступила порог, и запах трав ударил в лицо.