Бабаня точно ничего не знала о высшем свете и его порядках, но даже она понимала, кто такой дракон. Даже здесь, в глуши, его власть над нами была безгранична. Он — прямой представитель короны. Драконов уважали, восхваляли, боялись. Они — наши спасители, те, кто больше остальных принимал удары, когда ломалась защита. Они герои.

Но не для меня.

Не он.

Он — опасность. Опасность страшнее любого прорыва, любой нечисти, любой хворобы. Тот, кто мог по щелчку пальцев забрать моего сына, а меня… стереть в порошок.

— Бабаня, я от него сюда сбежала. Понимаешь? — спросила я, облизывая пересохшие губы.

Бабаня кивнула и положила руку поверх моей.

— Он… он сильно обидел тебя? Скажи, Леля. Не бойся. Я с тобой до конца. Коли обидел — императору напишем. Но ни тебя, ни Тима в обиду не дам. Ишь… дракон!

Я улыбнулась сквозь влагу на ресницах. Бабаня была ниже меня на целую голову — такая маленькая и такая грозная. И она правда была готова стоять за нас с Тимофеем до конца.

— Он меня обманул, — сказала я. — Назвал женой, бабушка. А потом исчез. Я ждала его… ждала… ждала. Но он не приехал. Зато приехала его жена.

— Ох, — выдохнула бабаня и покачала головой.

— Ох… — повторила я. Воспоминания накрыли так, что в груди заболело. — Он никогда не говорил, что у него есть семья. Я не знала, бабань. Мы ведь и поженились — правда, поженились. В деревенском храме, только я и он. Он никого не звал, говорил, что товарищи на службе, а сам… «ни дня больше не могу жить, если ты не станешь моей женой». Он много чего говорил, а я, дура, верила. Верила ему, бабань. А он женатым оказался, представь. А я… я, получается, его любовница.

Я всмотрелась в голубые выцветшие глаза. Больше всего боялась увидеть осуждение. Но его не было. Бабаня смотрела с любовью и… сожалением.

— Я мечтала о такой любви, как у родителей, — тихо продолжила я, опустив взгляд на свои руки. — Баба Алена рассказывала мне о папе, о маме. Говорила, что они были равными. Понимали друг друга с полуслова. Я росла с этими мыслями, бабань, с этими мечтами. Я всех женихов отваживала. Хоть и жила одна, никого не искала. Знала: мое меня найдет. Появится человек, от которого сердце забьется чаще, а душа… наоборот, успокоится, почувствует свое теплое, родное. А годы шли. Бабушки Алены не стало, я осталась совсем одна. Но… Я все равно не хотела за любого замуж, мама не торопилась, и я… тоже. В деревне поговаривали: «Красавица, берегиня, а мужика найти не может». Как будто я и правда искала. Но я не искала, и… Он сам меня нашел.

Я вздохнула, отдаваясь воспоминаниям, которые до сих пор отзывались теплотой и тоской.

— Тогда прорыв сильный был. К нам отправили генералов. Сильные воины, мужчины. Они вызвали восторг у местных девчат — казалось, они даже прорывов так не боялись, как хотели посмотреть на молодцев в синей боевой форме. А я… я людей лечила весь день, после прорыва много раненых было... Я так устала, что впору было упасть. Меня эти молодцы — ни драконы, ни берсерки — не волновали. Если они здоровы. И вот ночь… Представь: стук в дверь. Я открываю — а там он стоит. Данияр.

Я назвала его имя, и в груди все сжалось от боли. Это имя…

— Он… Он стоял весь мокрый, израненный, а на плечах у него был конь. Гнедой, огромный, весь в пене и крови. Представь себе, бабушка: он жеребца на себе с поля боя тащил! Но знаешь, меня тогда зацепило другое… Его глаза. Я помню, как увидела его глаза — они цвета солнца, бабушка, такие светло-карие. Мы столкнулись взглядами и оба застыли. Оба застыли на миг, словно воздух исчез. Это был всего миг, но я запомнила его на всю жизнь. Я быстро отступила от двери и пропустила его в дом, предложила раны осмотреть, но он сказал, что они сами затянутся. Он опустил коня на пол и просил помочь. Сказал: «Это Вихрь, мой очень дорогой сердцу друг. Спаси его, умоляю… Я все отдам, что есть. Все, что попросишь. Золото, земли, любую цену назови — заплачу. Только прошу тебя, спаси».

Сам дракон был весь в крови, в ранах — даже на лице. Но собственная боль его не интересовала. Он боялся за Вихря. И ему было больно, что животное мучается. Во мне тогда еще много магии было, я чувствовала дракона, его эмоции — эту смесь страха, отчаяния и какой-то щемящей нежности к зверю. Но сквозь все это я ощутила и другое. Что-то огромное, черное, что жило в нем постоянно. Дыра. Пустота. Такая глубокая, что дух захватывало. Одиночество, бабань. Не просто когда один дома сидишь. А когда ты среди тысяч, а тебя будто нет. Когда никто не видит, кто ты есть на самом деле. Я эту боль знала. Я сама была одна, совсем одна после смерти бабушки Алены. Но у него она была другой. Она словно росла в нем, росла — и он привык с ней жить, как с мучительной неизлечимой болезнью.

Я вздохнула, прогоняя дрожь.