— Я взялась коня спасать. Он умирал, и спасти его могла только песня берегини. Я начала петь и увидела его жизнь, увидела его хозяина. Увидела, какой дракон храбрый. Как бился, как прикрывал собой других. Странно — видеть человека глазами животного. Я ощутила любовь коня к хозяину. К его рукам, которыми он гладил. К голосу, которым хвалил после каждого боя. И даже когда конь почти умер, он тосковал именно по Данияру. Не по табуну, не по свободе — по нему.

Я замолчала, сжимая пальцами край кружки.

— Когда я закончила, конь был здоров, он встал на ноги, а Данияр прижал его шею к себе, и я увидела, как у него в глазах слезы стояли. Такой большой, сильный, а сам внутри… добрый, мягкий, нежный. Я увидела все то, что он прятал очень глубоко. А еще… все еще очень одинокий. Я предложила осмотреть его раны, но усталость взяла свое. Я сделала шаг и ноги подкосились… Я чуть не упала, а он поймал меня, представляешь?

И тогда в его руках я почувствовала что-то особенное. Словно какое-то тепло окутало меня с головы до пят. Я вдруг остро ощутила, какой он большой и сильный, как от него пахнет хвоей, дождем и чем-то сладким, домашним. Мое сердце забилось где-то в горле, а в груди разлилась тягучая, сладкая истома. Я не хотела, чтобы он меня отпускал. Совсем не хотела. А еще я снова почувствовала эту его дыру — и словно бы, когда наши глаза встретились, она стала меньше. Как будто я смогла зашить крошечный кусочек. Бред, да? Но я запомнила это ощущение на всю жизнь. Он сказал, что у него раны сами затянутся, он очень сильный, и попросил меня — именно попросил — лечь спать, а еще прощения попросил, что не дал мне отдохнуть.

Он так и ушел, даже не представившись, а я всю ночь тогда ворочалась и не могла уснуть. У него глаза были светло-карие — я таких не видела, медовые, как… как у Тимофея сейчас. Как будто в них солнце светило. И я ворочалась, вспоминая, как он тогда держал меня, как на ноги поставил, как наши лица были близки… Я даже его запах запомнила. Запах хвои, дождя и чего-то сладкого, домашнего.

— Он пришел на следующий день, — продолжила я. — С утра… предложил крышу подлатать, дров нарубить. Так-то всего у меня было в достатке, и дрова мужики кололи, и крышу подлатали бы. И другому бы я отказала, сказала бы, что все сделают, но с ним… Я, наверное, хотела, чтобы он задержался.

И он задержался. Нарубил дров, помог по дому. А потом… он спас меня от осы, представляешь? И он не убил ее, он ее выпустил. И я чувствовала его эмоции, его доброту. А еще чувствовала… Чувствовала все то что он чувствовал ко мне. И сколько было мужчин, сколько женихов, но такого я не чувствовала никогда.

Он стал приходить каждый день.

И я заметила: когда он приходил, та его пустота… она менялась. Не исчезала совсем, но становилась меньше, не такой давящей. А иногда мне казалось, что она почти пропадала. И я чувствовала: для него это что-то большее. Особенное. Словно я — часть его. А он — часть меня. Потому что и мне рядом с ним дышать становилось легче.

Я закрыла глаза на мгновение.

— Я рядом с ним становилась ребенком. Девочкой, которая не знала потерь, не оставалась одна в пустом доме. Он шутил — знаешь, такие теплые, добрые шутки, без насмешки. И я смеялась. По-настоящему. Впервые за много лет. А он слушал. Говорил мало, но слушал так, будто каждое мое слово — драгоценность. Ему правда было интересно. Про то, как я лечила людей, как выхаживала животных, какие у меня мечты были. Он запоминал детали, переспрашивал. Никто никогда меня так не слушал, бабушка. Никто.

Мы вместе чай пили, разговаривали. Я чувствовала его нежность, восхищение, уважение. И я боялась, потому что мне казалось — я чувствую гораздо больше. Не могла понять, что это растет внутри меня. Тепло, радость, когда он рядом. Желание увидеть его, быть всегда рядом. И вот, бабань, через несколько дней таких встреч он меня поцеловал.

Я открыла глаза и посмотрела в потолок. Это воспоминание было особенно горьким. Его поцелуй — смесь запаха хвои, дождя, чего-то сладкого и в то же время свежего. Одурманивающего своей особенностью.

— Замуж меня позвал. Сказал, что я ему снилась. И когда он меня увидел, он подумал, что сошел с ума. Но когда я его коня спасла, все силы отдала, он понял, что я та… Та девушка из его снов с золотыми волосами, рядом с которой ему было так тепло и хорошо, что не хотелось просыпаться. А теперь рядом со мной ему не хотелось спать. Он говорил, что нас боги свели. И я поверила. Я чувствовала — он мое. Хоть и знала его всего пару недель. Глупая, да? Но мне казалось, сердце знает. Моя магия… она тянулась к нему, бабушка. К его одиночеству, к его боли. И знаешь, когда мы были рядом, эта дыра в нем затягивалась почти полностью. Он становился другим. Светлее. Свободнее. Я чувствовала, что нужна ему. Что без меня он снова утонет в этой черной пустоте. И моя дыра одиночества, как оказалось, тоже затягивалась рядом с ним.

Я надела свадебный наряд, заплела косу и перед богиней Ладой поклялась быть всегда рядом. И он тоже поклялся. И мы были счастливы. Очень счастливы.

В комнате стало тихо — только треск поленьев. Я вспомнила, как он расплетал мне косу, как целовал в шею, как шептал признания в любви. Как в местах касаний оставались ожоги, но они не болели — просто разливалось тепло по всему телу. Я была его, была полностью его и думала, что всегда буду его.