Лада — славянская богиня любви, красоты, семейного лада и согласия. Она отвечает за гармонию в отношениях между мужчиной и женщиной, за тепло в доме и за продолжение рода. В целительстве ее связывают с мягким исцелением душевных ран и восстановлением внутреннего равновесия.

Перун — бог грома, молнии, воинской силы и справедливости. Он повелитель стихий, который карает зло и очищает все нечистое. В лечебном контексте его связывают с выжиганием болезней, особенно тех, что приходят от порчи, скверны или темной магии.

Световид — верховный бог света, плодородия и пророчества, часто изображаемый с четырьмя лицами, смотрящими на все стороны света. Его имя означает «видящий свет». В исцелении он помогает увидеть скрытую причину болезни, дает ясность и защищает от тьмы.

Хорс — бог солнца, связанный с движением светила по небу и сменой дня и ночи. Он олицетворяет порядок, цикличность и обновление. В лечении его призывали, когда надеялись на естественное выздоровление — чтобы болезнь ушла вместе с ночной тьмой, а с рассветом пришли новые силы.

Глава 10

Елена

Дома меня встретил смех.

Тимофей сидел на половичке посреди комнаты, окруженный разноцветными деталями пирамидки. Бабаня сидела рядом и наблюдала за ним. Ее лицо было светлым и безмятежным. Она всегда выглядела счастливой рядом с Тимом — даже когда сама выматывалась так, что потом не могла разогнуть спину.

— Ма! — закричал Тим, едва я переступила порог. Он замахал руками, чуть не опрокинув пирамидку, и снова уставился на кольца. — Ма! Си!

— Синий, — тут же ответила я, присаживаясь рядом.

Усталость навалилась сразу, как только я переступила порог. Ноги гудели, а веки казались такими тяжелыми, что впору было лечь и уснуть прямо здесь, на половичке, рядом с рассыпанными кольцами.

— Си! — повторил Тим довольно и отложил синее кольцо в сторону. Потянулся за следующим, красным. Поднял его, повертел перед глазами, нахмурился так серьезно, что я невольно улыбнулась. — Тати?

— Красный, Тима. Красный.

— Тати, — старательно выговорил он, но получилось все равно «тати». Он и сам это понял, нахмурился еще сильнее, но потом махнул рукой — мол, и так сойдет — и довольно захлопал в ладоши.

Он мог играть в эту игру часами: поднимал колечко, называл цвет так, как умел, ждал подтверждения, откладывал — и снова, снова, снова.

Иногда мне казалось, что я сойду с ума. «Синий, красный, желтый, зеленый. Синий, красный, желтый, зеленый…» — раз за разом повторять одно и то же, пока слова не начинали терять смысл, превращаясь в бессмысленный набор звуков. Глаза слипались, голова тяжелела, и я ловила себя на том, что отвечаю автоматически, уже не различая собственных ответов.

А вот бабаня… Бабаня могла называть цвета целый день — и ни тени раздражения или усталости. Только теплота и спокойствие. Наверное, это приходит с опытом. Или с возрастом. Или бабаня просто умела любить так, что для нее даже эта монотонность превращалась в музыку. А я… Я просто уставала.

Но Тим учился. Он старательно выговаривал слоги, хмурил бровки, радовался каждому новому звуку. И это было прекрасно. Это было важнее всего.

— Си, — сказал он, поднимая очередное кольцо.

— Синий, да.

— Тати, — поднял следующее.

— Красный, Тима. Красный.

Мальчик довольно захлопал в ладоши, собрал все кольца в стопку и принялся нанизывать их обратно на стержень.

Я зевнула.

— Леночка, — тихо сказала бабаня, стараясь не отвлекать Тима, — тебя ведь отпустили поспать? Ты бы отдохнула, милая. Устала ведь.

— Я с Тимом посплю, — ответила я, потянулась и почувствовала, — Сейчас его уложу, часок подремлю — и пойду обратно.

Бабаня ничего не спросила. Но я видела тревогу в ее глазах. Она смотрела на меня, и в этом взгляде было все: и беспокойство, и жалость, и что‑то еще, чего я не могла разобрать. Она переживала. Знала, что я не спала всю ночь. Знала, что я сидела у постели того, кого боялась и ненавидела. Знала… Но молчала. Не хотела бередить мои раны, давала мне сделать выбор самой.

— Он рано проснулся, — только и сказала она. — Думаю, его уже можно укладывать. И ты заодно подольше поспишь.

— Спасибо, бабаня, — искренне сказала я.

Потянулась и подняла Тима на руки. Он пискнул, но быстро устроился у меня на плече, обхватив руками шею. Такой уже тяжелый… Но руки от него не уставали — слишком приятно было держать своего малыша. А ведь когда он вырастет и станет выше и сильнее меня… Даже невозможно представить!

— Пойдем, мой хороший, — прошептала я. — Пойдем спать.

В нашей комнате было тихо. Я опустила Тима в кроватку, поправила одеяльце и села рядом на стул. Он возился, устраиваясь поудобнее, теребил край одеяла, смотрел на меня снизу вверх.

— Ма, — сказал он, как всегда перед сном. — Ма. Ма.

Я улыбнулась, погладила его по голове и начала напевать его любимую песенку. Но Тим совсем не собирался укладываться. И взгляд у него был такой, словно он хочет что‑то сказать.

— Ну что такое, малыш? — спросила я.

— Ма, — снова прошептал Тим и потер глазки. — Ма…

— Спи, мой маленький, спи, — ласково сказала я и снова запела.