Особенно хорошо я это поняла, когда живот начал расти. Я боялась… что она разочаруется, что плюнет в мою сторону, что начнут тыкать пальцами: мол, девка порченая, с пузом. Но бабаня не задавала вопросов. И никто не посмел пальцем ткнуть. Как и в любой деревне, здесь любили слухи, но бабаня умела приструнить — она была очень пылкой, горячей на характер. И я часто думала, что именно в бабаню пошел мой отец.

Она приняла меня как есть. Без вопросов. Помогала всем, чем могла, с Тимошкой. Без нее мы бы точно не выжили.

— Где ж это хорошо-то? — заворчала бабаня, оглядывая меня с ног до головы. — Не спишь, не ешь как подобает. Худеешь, тростиночкой стала…

— Прорыв, бабань. Помогать людям нужно.

Бабаня только головой покачала:

— Вся в отца пошла. Себя не бережешь нисколечко. А у тебя сын, Леля. Ты подумай о нем.

Из комнаты раздался крик. Тимошка услышал мой голос.

— Не спит еще, — выдохнула я.

— Знаешь ты нашего Тимошку, — вздохнула бабаня. — В прорывы его никто, кроме тебя, не уложит. Кричит, одеяло из кроватки выкидывает, ножками топает…

Да, Тим особенно был чувствителен к прорывам. В нем еще не было второй сущности. Не проснулся дракон, но кровь есть кровь… Он чувствовал прорывы. Чувствовал нечисть. И коли я не рядом была, он совсем не спал.

Поэтому я тут же скинула тулуп и растерла ладони.

— Спасибо, бабань, — сказала я, чмокнув ее в щеку.

— Покушать бы тебе…

— Покушаю, — пообещала я. — Вот Тима уложу и покушаю.

И побежала в комнату моего сыночка.

— Ну что ж ты бабаню-то изводишь? — спросила я ласково, переступая порог.

Тим вмиг перестал плакать. Он улыбнулся мне — той самой солнечной улыбкой, от которой все внутри мгновенно согревалось, — и потянул свои маленькие ручки. Мое солнышко. Мое сокровище.

— Аааа, — потянул он, требуя внимания.

— Спою, конечно, — тут же сказала я, схватила его за пальчики и расцеловала каждый. — Но только если ляжешь и закроешь глазки. Договорились?

Тим еще не умел говорить, но все понимал. Он продолжал сжимать мою руку в своих крошечных ладошках — так крепко, словно боялся, что я снова уйду, — но послушно лег на кровать, натянув одеяло до самого подбородка.

А я принялась исполнять обещание — петь его любимую песню.

Глава 5

Елена

Тимофей уснул. Во сне он все еще держал мою руку в своей маленькой ладошке. Пальцы слабо вздрагивали — и тут же сжимались сильнее, будто даже в забытьи он боялся меня отпустить. Я гладила свободной рукой его светлые волосы, мягкие, словно лен.

Если бы Данияр только увидел его…

У него были его волосы, его глаза, его нос. Мой маленький Дан. Малыш, которого я так долго прятала и которого вот-вот могли у меня забрать. Эта мысль ударила под дых — как тогда, в день приезда той женщины.

Я аккуратно, стараясь не разбудить сынишку, высвободила руку и встала. Сын лишь нахмурился во сне, поджал губы, но не проснулся. А внутри собрался ком страха.

Боги… Что же я творю.

Выйдя из комнаты, я прислонилась спиной к косяку, выдохнула — и замерла. Глаза щипало от слез, но я заставила себя сдержаться. Только прикусила губу изнутри, чтобы не издать ни звука.

— Внученька, я… — раздался тихий голос бабани, она вышла из кухни и запнулась, должно быть, от моего вида… — Я покушать тебе собрала. Оладушков напекла, с пылу с жару.

Я постаралась улыбнуться. Но бабаня выглядела растерянной. Она уже поняла, почувствовала, что что-то не так.

Сложно обмануть того, кто любит так сильно, что твоя боль становится его болью.

— Спасибо, бабушка, — мягко сказала я. Бабаня кивнула.

Я прошла на кухню, опустилась на лавку. Оладьи лежали горкой, накрытые чистым рушником, рядом — крынка с молоком.

— Лелечка… что происходит? — спросила она осторожно, присаживаясь напротив. — На тебе лица нет, такая бледная, а глаза-то… красные. Обидел кто?

Я вздохнула, собираясь с мыслями.

— Бабань… — Я на секунду запнулась, но взяла себя в руки. — Его отец здесь. Отец Тимофея. И я… Он умирает, бабань. Но если я его вылечу, он Тима может забрать, и я просто не знаю… Я не знаю, — я всхлипнула, не сдержавшись.

Бабаня оказалась рядом мгновенно. Прижала меня к себе, как маленькую. И тут я не выдержала. Вся усталость, вся боль сегодняшнего дня вырвались наружу. Я просто рыдала от боли, от страха. В голове то и дело всплывал Данияр. Весь изуродованный, искалеченный, при смерти. И его вид то и дело сменялся моим маленьким сынишкой.

Бабаня не давила. Просто слегка покачивала меня, гладила по голове.

Когда поток слез иссяк, я шумно вздохнула и уставилась в одну точку на остывшие оладьи.

— Леля, ты знаешь, я никогда не лезу, — тихо сказала бабаня. Я кивнула, потянулась, поцеловала ее руку и чуть отстранилась. — Леля… Моя Леля…

— Он маршал, бабушка, — сказала я.

Бабаня замерла.

— Дракон, — тихо добавила я.

— Батюшки святы… — прошептала она.