— Коли спросят — скажу, — вздохнула я, чтобы не поощрять обман. — А то за вранье духи покарают. А если не спросят… — я сделала паузу и погрозила ему пальцем, — главное, по крышам больше не лазь. Это и правда опасно. Родители тебя не просто так ругают. Видишь, как ногу поранил, а мог бы… мог бы и шею свернуть. Боги тебя уберегли, задумайся над этим.

Мальчишка шмыгнул носом, серьезно кивнул и даже руку к груди приложил:

— Обещаю! Честное слово, больше не буду лазить.

И я почувствовала, что мальчик обещал искренне.

— Ладно, договорились, — сказала я, легонько потрепав его по растрепанным волосам.

— Спасибо вам, берегиня! Век помнить буду, — так же искренне, с задором сказал он, вставая с лавки.

Мальчик топнул ногой — проверяя, не болит ли, — и, убедившись, что все в порядке, еще раз попрощавшись вылетел вылетел из дома. Только пятки его и сверкали.

Я проводила его взглядом, покачала головой и перевела глаза на Дана.

Он выглядел задумчивым. В его взгляде было что-то новое, изучающее. Он смотрел на меня так, словно видел впервые.

— Я никогда не задумывался, как работает твоя магия, — тихо сказал он.

Дан встал с места и медленно подошел ко мне. С каждым его шагом воздух между нами будто сгущался, становился плотнее, тяжелее. Близость собственного мужа всегда действовала на меня особенным образом — гипнотически, завораживающе. Сердце начинало биться чаще, ладони теплели, и все мысли улетали куда-то далеко, оставался только он.

— Значит… ты видишь душу, когда поешь? — спросил он, останавливаясь в шаге от меня.

Я кивнула, чувствуя, как пересыхает в горле.

— Песнь берегини — это часть ее души, сплетенная с душой человека, о котором она поет, — ответила я, стараясь говорить ровно, хотя голос предательски дрожал. — Когда я пою… я вижу многое его глазами. Но не все подряд, а самое острое, яркое, больное или приятное. Его прошлое, какие-то значимые для него мгновения. Вижу… его душу такой, какая она есть. Со всеми шрамами и светом.

— Ну надо же, — протянул он, делая еще один шаг.

Я почувствовала его тепло даже на расстоянии. Он наклонился и коснулся губами моего плеча — легко, едва заметно. По коже побежали мурашки, и я невольно выдохнула.

— Значит, ты можешь видеть все, — прошептал он мне в плечо. — От тебя не скрыть ни одной тайны.

— А у тебя есть тайны? — спросила я, чуть откинув голову, чтобы встретить его поцелуй.

— Если бы ты пела для меня… ты бы видела, — он взял мою руку и положил себе на грудь, прямо на сердце.

Оно билось ровно — уверенный, спокойный ритм. Но под ладонью я чувствовала не только удары. Я чувствовала тепло. Искренность. Любовь, которая разливалась по венам. Он смотрел на меня своими медовыми глазами, и в них не было лжи.

— Моя главная тайна в том, что ты — моя самая большая слабость, — сказал он шепотом, это было… только для нас двоих. — Моя любовь. Мой смысл.

Я верила.

Я чувствовала это — каждой клеточкой. Тепло, искренность… Но было в этом что-то еще. Что-то болезненное, тягучее, что пряталось глубоко-глубоко, под слоями его уверенности и силы. Словно на миг я снова коснулась края той самой дыры в его сердце — той, о которой он не говорил. Темной, пульсирующей, скрытой даже от меня.

А потом он улыбнулся. Широко, тепло, по-своему — и все исчезло. Осталась только любовь. Наша общая, такая настоящая, такая всепоглощающая.

— Я вижу это в твоих глазах, — сказала я тогда. Заглядывая в них, я тонула в самом солнце.

Я обвила руками его шею, прижалась ближе и закрыла глаза, вдыхая его запах. И в тот миг мне казалось, что я знаю о нем все. Что между нами нет и не может быть ничего, кроме правды.

И как же сильно я ошибалась.

Как же глупо, слепо, безоглядно я ошибалась.

Глава 9

Елена

Всю ночь я просидела у его постели.

Свечи догорали одна за другой. Я меняла их, не поднимая головы. Тряпицу за тряпицей смачивала в отваре и протирала его раны. Рана на груди медленно затягивалась. Вторая, на боку, почти закрылась, оставив после себя лишь багровый рубец, который с каждым часом становился все светлее. Но больше всего меня беспокоила чернь — она все еще не ушла полностью, хотя черные следы от нее стали едва различимыми.

Лоб оставался горячим. Я прикладывала мокрую ткань, меняла, снова прикладывала. И молилась. Очень много молилась. Просила то Ладу*, то Перуна*, то Световида*, то Хорса*… Я молилась всем, кто хоть как-то мог помочь.

— Борись, Дан. Я борюсь, и ты борись тоже, — шептала я, меняя тряпицы.

Когда я сбежала, мне казалось, я больше не скажу ему ни слова. Даже если увижу. Но сейчас, когда он умирал… вся злость куда-то улетучилась. Обида осталась — глубокая, въевшаяся в сердце, — но она была где-то внутри, придавленная страхом и жалостью. И я правда, искренне хотела, чтобы он выжил.

Я могла бы исцелить его своей песней полностью. Но тогда мне пришлось бы отдать ему всю свою магию. А без нее… без нее я никто. Обычная женщина, которая не сможет защитить ни себя, ни сына.