Когда подошел к нему — погладить, похвалить за хорошую службу, — я не сразу понял…

Но когда он упал…

В моей голове навсегда отложился этот крик, это предсмертное ржание. Этот взгляд…

Его укусил упырь.

Я не знал как, не знал когда. Я большую часть битвы провел в драконьей ипостаси, я не видел…

Но теперь он лежал на земле. Его тело билось в судорогах, а я чувствовал, что вместе с этим конем — конем, которому я даже не дал имени, — уходит последнее…

Все знали: если укусил упырь — человеку осталось недолго. Человек обращался. А животное… животное умирало в мучениях. В агонии.

— Помоги ему! Прошу, помогит — Я готов был стоять на коленях перед нашим лекарем, но он… он только развел руками.

— Дан… я бессилен, ты знаешь, — прошептал он. — Я могу только… только облегчить его мучения.

Я смотрел на лекаря. Здоровый мужик в возрасте, с сильными руками… Но даже у него руки тряслись.

— Мне жаль. Я знаю, мы все знаем, что конь тебе был дорог.

Я тряхнул головой. Я не плакал — я просто истекал кровью внутри.

— Берегиня, — вспомнил я. — Говорят… говорят, берегини могут лечить такое?

Я с надеждой посмотрел на лекаря. Он задумался, но кивнул:

— Ты ведь к ней ходил. Ты… где она?

— Она… на краю села, рядом с озером. Но я не думаю, что ты успеешь ее привести или что… она возьмется, Данияр…

Я не стал слушать. Я подхватил коня на руки — с легкостью взвалил на плечи.

— Дан…

— Она его спасет, — твердо сказал я. — Я прикажу. Спасет.

И двинулся в указанном направлении.

Это был богатырский конь. Большой и тяжелый. Но я не чувствовал тяжести.

Я чувствовал страх.

Каждый раз, когда кажется, что терять нечего, оказывается… все еще есть.

Я ненавидел себя. Винил, что не отдал его. Винил, что не дал ему имени. Ведь он заслужил его. Он заслужил имя.

Я чувствовал его кровь, которая текла по моим плечам и рукам. Чувствовал судороги, сводившие его тело. Слышал его тяжелое дыхание.

И впервые за долгое время я молился.

После потери отца и предательства Миланы я не верил в богов. Не верил в их милость, в то, что они хоть как-то проявляют участие в нашей жизни, что им не плевать…

Я верил только в Морану. Она была справедлива ко всем — к слабым, немощным, богатым и бедным. Она неизменно приходила за каждым в конце их пути.

Но сейчас… сейчас я готов был снова поверить.

Я молился Перуну. Молился Ладе. Молился Сварогу. Всему пантеону. И, конечно, Моране. Молил ее оставить его. Не забирать. Не обрывать жизнь животного, которое видело лишь сражения. Которое даже не получило имени.

Я наконец нашел этот дом.

Он находился в самом начале села. Повезло. Так близко…

Конь еще дышал — хрипел, но дышал, — когда я забарабанил в дверь. Когда стоял там и больше всего боялся, что она откажет.

Берегиня, которая лечит людей. Почитаемая. Самый уважаемый человек в деревне. А я принес ей своего коня.

Но для меня… для меня этот конь был всем.

И вот она открыла дверь.

Это был миг. Миг, на который все вокруг перестало существовать.

Я ее знал.

Я. ЕЕ. ЗНАЛ.

Эти волосы… они были не рыжими. Они были цвета пшеницы на закате. Эти глаза… зеленые, яркие глаза…

Это была она.

Девушка, что снилась мне.

Глава 29.9

Данияр

Эти волосы… они были не рыжими. Они были цвета пшеницы на закате. Эти глаза… зеленые, яркие, как летний лес после дождя…

Это была она.

Девушка, что снилась мне.

Я стоял на пороге, держа на плечах умирающего коня, и смотрел на нее. Внутри все оборвалось — и замерло.

В ее избе были разбросаны травы. Пахло мятой, чабрецом и чем-то еще, неуловимо родным. Она была бледной, под глазами залегли тени — явно уставшей, измотанной. Но она не отказала мне в помощи.

Мне не пришлось приказывать. Я был готов умолять, стоять на коленях… но этого не потребовалось.

Для нее не было разницы, кого я принес — человека или животное. Она хотела помочь. И это было в ней самым главным.

Я опустил коня на пол. Елена склонилась над ним, провела руками вдоль его шеи, закрыла глаза. И запела.

Ее голос… он был мне знаком.

Эта песня — тягучая, древняя, как сама земля, — затрагивала те струны души, о которых я сам раньше и не подозревал. От нее становилось спокойно. Так спокойно, словно я снова был маленьким и мать качала меня на руках. Все тревоги ушли. Я даже закрыл глаза — на миг, всего на миг.

Я слышал, как дышит конь — тяжело, прерывисто. Как хрипит, как бьется его сердце. А потом… потом дыхание стало ровнее. Тихо. Покойно.

Я открыл глаза.

Она закончила петь. Ее лицо было бледным, как полотно, на лбу выступила испарина. Но она улыбалась. И в глазах — слезы. Слезы радости.

Я никогда не верил отцу. Не верил в сны. И уж тем более — не верил в любовь.