С чистой яростью, пылающей в венах, я перематываю видео немного вперед и вижу, как Айрис безвольно висит на деревянном кресте; ее голова опущена, густые обсидиановые локоны, в которые я так люблю зарываться пальцами, закрывают ее лицо. Тонкие ручейки крови стекают от пропитанных кислотой гвоздей, кожа вокруг них красная и воспаленная, и скоро эта кислота начнет разъедать ее изнутри.

Мне нужно подумать. Нужно, блядь, выяснить, где Уиттакер ее прячет. У меня заканчивается время, а у Айрис его вообще нет. Перемотав видео еще немного — осталось всего две минуты, — я снова нажимаю на «play». Тихие всхлипы Айрис доносятся из динамиков.

— Сайлас... прости меня.

Нет, нет, нет. Малышка, нет. Тебе не за что извиняться. Это все моя вина. Ее извинения вонзаются в меня, пронзая саму мою суть. Ее слабый голос снова сочится сквозь маленькие динамики.

— Мне нужно было рассказать тебе в ту ночь, я оттолкнула тебя, ничего не сказав, и... блядь, я даже не знаю, смотришь ли ты это, но молю Бога, чтобы нет. Надеюсь, ты где-то далеко от меня, что ты в безопасности... Я просто... просто хотела сказать, что я... люблю тебя. До самого конца.

Мои собственные слова, с которыми я ее оставил, возвращаются ко мне, и я разбиваюсь на миллион осколков. Встав со стула, я смотрю, как Джеймс снова появляется в кадре; мои руки впиваются в собственную кожу, пока я наблюдаю, как он разрывает на ней майку, а затем вырезает свои инициалы на ее животе; кровь хлещет и льется из раны, стекает по ее бедрам на пол.

Агония, какой я никогда прежде не испытывал, обрушивается на меня, сбивая с ног и с тяжелым стуком бросая на колени; ее крики и вопли пронзают мои уши, пока Джеймс продолжает кромсать ее кожу цвета слоновой кости, и с каждым ее криком он вонзает нож все глубже. Подползя к столу, я с силой захлопываю ноутбук прямо перед тем, как увидеть, как он берет со стола что-то похожее на банки.

Я увидел достаточно, и я точно знаю, где он, блядь, ее держит. Понимаете, Уиттакер просто не мог держать свой мерзкий рот на замке каждый раз, когда приходил ко мне по ночам. Он хвастался своей больной одержимостью так, словно это была золотая медаль, которой стоит гордиться. Он думал, что я никогда не вспомню его слов, что я буду слишком обдолбан в хлам, чтобы хоть что-то запомнить, но я помню все. Я помню каждую деталь хижины, которую он описывал: лес, окружающий ее, ручей, протекающий сбоку. Каждую. Ебаную. Деталь.

Уиттакер крупно облажался, выдав эту информацию, и теперь ебаный мрачный жнец идет за ним. И я не могу дождаться, когда трахну моего маленького демона в его крови.

\\

Мчась по гравийной подъездной дорожке на машине Айрис так, словно от этого зависит моя жизнь, я резко беру вправо, выезжая из поместья «Уиллоу Крик» — мелкий гравий летит из-под колес — и гоню прямо к шоссе. Темная дорога зияет передо мной, как пасть монстра; машина с бешеной скоростью глотает желтые полосы разметки.

Кровь кажется густой и тяжелой, как токсичный яд; она несется по венам, неся в себе чистую, раскаленную добела ярость. Я отчаянно хочу, блядь, убить кого-нибудь. Ника-мудака мне не хватило, мне нужно больше, и Джеймс станет этим «больше».

Звуки душераздирающих криков Айрис снова и снова прокручиваются в моей голове, настолько часто, что они практически въелись в мой мозг, свили гнездо в моих барабанных перепонках. Я не хороший человек. Я убивал людей. Пытал людей, и я уж точно, черт возьми, не заслуживаю Айрис. Я не заслуживаю той доброты, которая исходит от нее каждый раз, когда я нахожусь на ее орбите. Ее улыбки, того, как она смотрит на меня — так, словно я не сломан, словно я действительно достоин любви. Так что да, я ее не заслуживаю, но я, черт возьми, ни за что ее не отдам.

Проехав, кажется, целую вечность, я нахожу тот самый поворот, о котором Джеймс говорил, когда работал в тюрьме. Он говорил: «Это единственный поворот на той дороге, его невозможно пропустить, если знаешь, что искать; именно поэтому копы никогда не находят девочек».

Его голос звучит в моих ушах так отчетливо, что я чуть не слетаю с дороги, едва не пропустив съезд, но мне удается вовремя выровнять машину и взять резко влево; гладкий асфальт сменяется грязью и гравием, камни скрежещут и лопаются под шинами. Выключив фары, я еду по тропе вглубь густого леса; высокие деревья качаются и танцуют на ветру, как долговязые существа, и я не могу отделаться от чувства, что одна только атмосфера этого места — уже ебаное дурное предзнаменование того, что должно произойти.

Как и говорил Джеймс, я слышу журчание воды и бросаю взгляд налево, замечая ручей, который течет к его хижине. Тупой ебаный идиот, — думаю я про себя. Со своим больным чувством гордости и самоуверенностью этот человек буквально преподнес мне все на блюдечке с голубой каемочкой.

Я еду вниз по течению ручья; деревья расступаются, открывая вид на небольшую ветхую деревянную хижину. Годы не пощадили это строение, и от него несет абсолютным злом. Думаю, дом отлично подходит своему хозяину.