Но что заставляет меня чуть не упасть на колени, так это потертости на деревянном полу от стула. Того самого стула, который стоит на том же самом месте, где я его оставил; веревка уже рассыпалась, оставив после себя лишь хрупкие волокна. Я так и не узнал, выжила ли та маленькая девочка. Надо было спросить ее имя, но у меня не было времени, я просто хотел, чтобы она была в безопасности. Хотелось бы верить, что София гордилась бы мной; даже после всего, что я сделал, после всей крови, что я пролил, я спас ту маленькую девочку, и могу лишь надеяться, что ее жизнь сложилась лучше, чем моя, лучше, чем у Софии.

Мысль о младшей сестренке заставляет горло сжаться, но я быстро отгоняю ее. Нет смысла думать о том, что было бы, если бы. Моей малышки-сестры больше нет, и сейчас я ничего не могу с этим поделать, остается только жить дальше.

Оставив стул там, где он есть, я выхожу наружу и плюхаюсь на маленькие деревянные ступеньки, прислушиваясь к стрекотанию сверчков в кустах.

И что нам теперь делать, Сайлас? Я скучаю по Айрис.

— Ага, я тоже, приятель, — произношу я вслух, обращаясь к голосу впервые в жизни. — Но не... не волнуйся. Я за ней вернусь.

Хорошо.

— Рад, что мы хоть в чем-то... согласны.

Когда дело касается Айрис, мне лучше соглашаться с тобой.

Я усмехаюсь про себя, находя хоть какую-то крупицу утешения в собственной голове. Но я не шутил. Я дам Айрис то время, которое она просит, то пространство, в котором она нуждается, но когда это время выйдет — а когда оно выйдет, решать буду я — я, блядь, приду за ней, и ей лучше быть готовой.

25

АЙРИС

НАШИ ДНИ

Мое тело кажется слабым и тяжелым, словно к костям привязали огромные гири, которые грозят утащить меня на дно. Я пытаюсь поднять голову, но для моего позвоночника это непосильная задача. Где я, блядь, нахожусь? И что за херня была в том вине? Стоп, в вине? Я никогда раньше так не напивалась; что-то не так, что-то очень сильно не так. Если это Сайлас решил так по-больному надо мной подшутить, я выбью из него всю дурь.

Я изо всех сил пытаюсь разлепить веки, но все тщетно — они слиплись, будто их намазали суперклеем, хотя сквозь тонкую кожу я могу различить тусклый свет. Давай же, просыпайся, блядь! Грудь начинает судорожно и болезненно вздыматься, и я чувствую, как проваливаюсь в бездну: паника и тревога мгновенно затапливают мой организм, словно приливная волна, и мне становится трудно дышать. Мои легкие кричат под ребрами, отчаянно нуждаясь в полноценном вдохе, но я не могу. Я не могу дышать.

В этом тяжелом состоянии я начинаю извиваться, делая все возможное, чтобы вернуть к жизни онемевшие конечности — шевелю пальцами на руках и сжимаю пальцы на ногах. Все по-прежнему работает, и этого достаточно, чтобы убедить меня в том, что я не умерла. Медленно, но верно я чувствую, как кровь снова начинает пульсировать в венах, и некогда онемевшие конечности начинает покалывать. Но это возвращает лишь дикую панику, когда я понимаю, что не могу сдвинуть ни руки, ни ноги с места: они широко раскинуты по бокам. Я в ловушке. Я в ловушке и не могу, блядь, отсюда выбраться.

К горлу подкатывает тошнота, пока я бьюсь и дергаюсь в надежде хоть что-то ослабить. Моя надежда быстро гаснет, словно задутая свеча, в тот самый момент, когда я осознаю, насколько крепко я привязана: никакие ерзания и извивания не помогут мне выбраться оттуда, где бы я ни находилась. Мне нужно открыть глаза, чтобы осмотреться, но они кажутся такими свинцовыми. На глазах наворачиваются слезы; соленая влага просачивается сквозь сомкнутые веки и скатывается по щекам. Я пытаюсь держать себя в руках, отказываясь ломаться, но не могу. Я недостаточно сильна, поэтому просто позволяю слезам литься еще сильнее, пока они не превращаются в сплошной поток.

Звук открывающейся и закрывающейся двери быстро вырывает меня из истерики.

— Кто... кто здесь? — хриплю я; горло сдавило, во рту пересохло.

Я вслушиваюсь в тишину, надеясь получить ответ, но его нет. Мой вопрос встречает лишь безмолвие, однако я различаю тихие шаги, будто тот, кто здесь находится, крадется ко мне. От этой жуткой атмосферы желудок делает кульбит, а страх отравляет кровь. Шаги замирают; у меня перехватывает дыхание, и я делаю еще одну попытку открыть глаза, с силой разлепляя тонкую кожу.

Свет, который я видела сквозь закрытые веки, мгновенно ослепляет меня — яркая лампочка качается на низком потолке. Поморгав несколько раз, я пытаюсь привыкнуть к этому ослепительному вторжению, прежде чем оглядеть пространство. Из-за яркого света я мало что могу разобрать, но различаю очертания чего-то похожего на морозильный ларь, верстак, а еще там стоит пузатый телевизор, застрявший в прошлом веке, и металлический каркас кровати прямо посреди комнаты.

Металлический каркас... Посередине комнаты стоит... металлическая кровать. Осознание бьет по мне, как таран на полной скорости, и та блевотина, что ранее грозилась появиться, пулей вылетает по пищеводу, прорывается сквозь губы и с брызгами падает прямо на бетонный пол. Из моего рта извергается лишь кислая красная жидкость, покрывая темный пол липкой лужей. От этой вони меня тошнит и выворачивает наизнанку; с нижней губы капают тонкие ниточки слюны. Этого не может быть.

Я щурюсь сквозь свет и именно в этот момент замечаю в углу массивную, нависающую фигуру.