— Иди... беги, так быстро, как только можешь. — Я хриплю эти слова; горло сухое и першит после долгих лет насилия.

Маленькая девочка смотрит прямо мне в душу своими яркими зелеными глазами; черты ее лица смягчаются.

— Куда мне бежать? — спрашивает она тихим голосом, исследуя мое покрытое шрамами лицо в поисках ответов.

— Куда угодно. Беги... беги, пока не... пока не сможешь больше бежать. — Слова заикаются, словно заезженная пластинка, но мне удается их произнести.

Она кивает один раз, а затем быстро выбегает за дверь прямо в лес; из-под ее ног летит мелкий гравий и листья. Я смотрю ей вслед, пока она не скрывается из виду, и молюсь любому, кто готов выслушать такую проклятую душу, как моя, чтобы она добралась до безопасного места. В отличие от Джека и Криса — для них безопасного места больше нет нигде.

Ухватив Джека и Криса за воротники курток, я тащу их обратно на середину комнаты; они оба стонут и воют, их лица обуглены и сочатся влагой от ожогов. Я бросаю взгляд на открытую дверь: небо над лесом начинает сереть, предвещая скорый рассвет. У меня мало времени, но мне нужно, чтобы это было, блядь, больно.

Подняв ногу, я по очереди опускаю ботинок на их головы, пока они не оказываются на грани потери сознания, но все еще остаются в сознании. Джек пытается что-то сказать во время избиения, но его слова неразборчивы и смазаны; густые сгустки слюны и плоти смешиваются с кровью, которая льется у него изо рта. Опускаю на них взгляд: их лица выглядят так, будто их засунули в блендер, а потом вылили, чтобы сделать густой розовый смузи. Ладно, больше никаких смузи.

Я оставляю их кататься по полу, подхожу к столу и резкими ударами выбиваю из-под него ножки. Деревянные опоры ломаются, образуя острые колья — идеально для того, что я задумал. Схватив ножки стола, я кладу их на пол и быстро раздеваю обоих мужчин, сдергивая джинсы и обосранные боксеры с их нижней части тела. Проникающий с улицы холод, видимо, возвращает их в реальность.

— Уххх. Эй, что... за хуйня? — стонет Джек; его лицо буквально провалилось внутрь себя.

Игнорируя их невнятное бормотание, я стягиваю всю одежду вниз, чтобы их лодыжки оказались связаны вместе, оставляя их неподвижными и лишая возможности сбежать. Я собираюсь устроить ад на их празднике жизни, я приведу к ним самого дьявола, и, блядь, дьявол готов собирать долги.

Встав между ними, я приседаю на корточки — ровно настолько, чтобы они могли увидеть своего творца. Джек и Крис оба поднимают головы, чтобы посмотреть на меня, и если бы я мог различить их черты лица, уверен, я бы увидел там чистый ужас. Сжимая в руках деревянные колья, я выравниваю их расщепленные, острые концы прямо напротив их задниц. Срань господня, это будет больно.

— Увидимся в аду.

В ту же секунду, как последнее слово срывается с моих покрытых шрамами губ, вкладывая в это всю унцию гнева, боли, разочарования, злости и отвращения, я вгоняю расщепленные ножки стола прямо им в задницы. Звук, который вырывается из их губ — это нечто такое, чего я никогда раньше не слышал; он почти демонический. Джек и Крис воют в жгучей агонии, пока я толкаю и проворачиваю колья, пока не убеждаюсь, что пробил какой-то внутренний орган. Сначала было небольшое сопротивление, но, приложив немного силы, мне удается прорваться сквозь все то мягкое дерьмо, что мешало мне убить этих ублюдков. Их адские крики — это чистая ебаная музыка для моих ушей.

Кровь, дерьмо и моча смешиваются в единую жижу, их организмы полностью отказывают, и я проворачиваю колья еще пару раз просто для верности. Что ж, это было весело, парни.

Через пару минут в хижине снова воцаряется тишина; зло вычищено моими руками — ну, ножками стола, но вы поняли.

Одного этого воспоминания достаточно, чтобы у меня встал, но я запрещаю себе трогать себя. В следующий раз, когда я кончу, это будет на моего маленького демона и внутри нее, потому что если она думает, что видит меня в последний раз — она глубоко ошибается. Она принадлежит мне. Все в ней: ее душа, ее разум, ее тело — все это принадлежит мне, и я, блядь, убью любого, кто попытается помешать мне заполучить ее. Даже если это будет она сама.

Переступив порог хижины спустя столько лет, я понимаю, что здесь ничего не изменилось: тот же затхлый запах висит в воздухе, но в этот раз к нему примешивается густой привкус смерти. Оглядывая пустую комнату, я до сих пор ясно вижу этих двух злобных ублюдков с ножками от стола в задницах.