Углубляясь в лес, я сканирую взглядом открытое пространство: мелкие насекомые оживают во тьме, прямо как я; тонкие ветки хрустят под ногами, как хрупкие кости. Я продолжаю идти целую вечность, пока не добираюсь до небольшой хижины, притаившейся среди возвышающихся деревьев; нетренированный глаз ее бы даже не заметил.

При виде хижины моя кровь мгновенно вскипает: внезапный прилив адреналина от того, что я снова вижу место убийства. Блядь. Я почти чувствую медный привкус их крови на зубах; густая жидкость сочится сквозь щели. Подойдя ближе к домику, я поднимаюсь к деревянной двери, обхватываю ржавую ручку и тут же переношусь обратно в ту ночь; воспоминания прошивают меня насквозь, как пуля снайпера.

Неделя с момента первых двух убийств, после побега из Салемской тюрьмы. Некогда серые спортивные штаны и толстовка теперь напоминают кровавую баню; темные пятна засохли и взялись коркой из-за той ебаной шлюхи и ее никчемного бойфренда. Я до сих пор чувствую, как затхлый запах их квартиры въелся в мою одежду. Мне нужно где-то залечь на дно на какое-то время, исчезнуть с радаров — не пройдет и пары дней, как ебаные копы бросятся меня искать.

Но многого они не добьются; Сайлас Риггс — призрак, и ничего больше. Они могут знать мое имя, но никогда больше меня не найдут, если только я сам этого не захочу. Эти придурки из дурки слишком тупые, чтобы даже пытаться меня отыскать. Я отмотал свой срок, и теперь с этим покончено.

Проведя почти неделю в бегах, скитаясь по темным переулкам и туалетам на заправках, я наконец натыкаюсь на хижину, идеально спрятанную в густых зарослях. От одного ее вида у меня подкашиваются колени; я отчаянно хочу спать, помыться, поесть. Я в полном, блядь, отчаянии.

Листья и ветки, устилающие лесную подстилку, трещат и хрустят под ногами, пока я шагаю к хижине, молясь, чтобы она была открыта; да блядь, даже если и закрыта, я все равно найду способ влезть. Обхватив металлическую ручку, я слегка поворачиваю ее, и внутренний механизм со щелчком поддается. Слава тебе, ебаный Господи.

Я с силой толкаю дверь плечом; по пустой комнате тут же разлетаются облака пыли, и мне приходится закрыть рот сгибом локтя, тяжело кашляя в ткань. Не густо, но это всяко лучше того, с чем мне приходится иметь дело сейчас. Выверенными шагами я прохожу внутрь: деревянный пол скрипит под моим весом, балки стонут и натужно скрипят с каждым моим шагом. В воздухе висит затхлый запах, который забивает мне ноздри.

Мой взгляд скользит по комнате; в свете луны, льющемся через единственное окно, я вижу маленькую раковину со ржавыми кранами, небольшую столешницу рядом и маленький деревянный стол в центре, покрытый толстым слоем пыли. Вполне уютно. Выйдя из кухни, я шагаю в темный коридор, ведущий в крошечную спальню с односпальной кроватью посередине, а затем — в ванную комнату, где ютятся унитаз и облезлая душевая кабина; звук капель воды, разбивающихся о поддон, эхом разносится по тесному пространству. По крайней мере, есть водопровод.

Осмотревшись и сполоснувшись, как мог, под ледяной водой с обмылком, я снова натягиваю пропитанную кровью одежду и валюсь на ржавую железную кровать; пружины впиваются в спину сквозь тонкий, как бумага, матрас. Тяжелый вздох срывается с губ: внезапная усталость пробирает до самых костей, они начинают ныть. Я даже не могу решить, что лучше: ежедневные пытки в психушке или жизнь в этой дерьмовой хижине до конца своих дней.

Я почти жалею, что не занял место сестры, что это не на моей шее затянулась петля... но тогда бы она осталась совсем одна. Наверное, теперь это уже не имеет значения; я все равно ее подвел. Смех быстро вырывает меня из беспокойной дремы. Я не спал нормально уже много лет, постоянно ожидая опасности, всегда готовый к следующему нападению.

Звук, похожий на голоса двоих мужчин и одной женщины, окружает хижину снаружи, а затем сквозь этот грубый смех прорезается детский плач. От этого звука я мгновенно соскакиваю с кровати и тенями проскальзываю к маленькой кухне. На улице еще темно, яркая луна светит в окно. Смесь грубого смеха и печального плача приближается к хижине, звуки раздаются всего в нескольких дюймах от двери.

Как и подобает безмолвному убийце, я отступаю обратно в тени, не сводя глаз с двери, ожидая появления тех, кто там стоит. Секунды тянутся мучительно медленно, пока дверь со скрипом не открывается, и мой взгляд не цепляется за женщину, которая входит первой; ее шаги тяжелые и неуклюжие, словно она перебрала лишнего. Следом вваливаются мужчины, таща за собой рыдающего ребенка. Мой желудок болезненно сжимается при виде ребенка, которому на вид столько же лет, сколько было Софии, когда она умерла.

Одежда ребенка грязная и рваная, штаны перепачканы фекалиями, босые грязные ноги скребут по деревянному полу. Двое тощих мужиков отталкивают ребенка, и девочка падает на пол; мне стоит неимоверных усилий, чтобы остаться в укрытии, а не броситься ей на помощь.

— Джек, нахуя ты нас сюда притащил? — Женский голос разносится по хижине, резкий и ебать какой бесячий.

Мужик в синей джинсовке — видимо, тот самый Джек — подает голос: