Что-то в нем сломалось в ту ночь, словно веревка, натянутая до предела, неизбежно порвалась от напряжения. Я видела, как его ледяные синие глаза остекленели, как его душой завладела темная сущность — нечто куда более смертоносное, чем он сам, и в тот момент я по-настоящему ощутила когти страха. То, как его руки сомкнулись на моем горле, как его лицо исказилось во что-то, чего я никогда раньше не видела, во что-то, что бывает только в самых темных кошмарах. Я испытала страх в тот день, но мне также «посчастливилось» познать, что такое разбитое сердце. Его признание разорвало мое сердце на куски, острые края изрезали меня изнутри, заставляя истекать кровью у всех на виду.

Любовь — вот что сказал Сайлас, он сказал, что любит меня, и я не совсем уверена, что он вообще на это способен. Может, он и не способен на традиционную любовь, но его версия любви — темная, токсичная и пылающая жаром. Она смертоносна и неистова, это сила, мощнее всего на этой планете, и часть меня хочет быть сметенной ею, быть проглоченной целиком его убийственной любовью. Та часть меня, что танцует с его демонами, та греховная часть меня, которая нуждается в том, чтобы его порочные, окровавленные руки трогали меня всюду. Он опасен, и я жажду этой опасности, даже если это неправильно.

\\

Весь прошедший месяц я делала все возможное, чтобы не дать мыслям о Сайласе проникнуть в мой разум. Я занималась монтажом видео, мелкими делами по дому и прочесывала раздел комментариев в поисках загадочного сталкера. Письма полностью прекратились после того последнего, которое пришло вместе с USB-флешкой, и я не могу отделаться от чувства, что грядет нечто большее. Сталкер не останавливается просто так: либо его что-то спугнуло — возможно, он увидел, как Сайлас несет меня в дом, — либо он что-то замышляет. И учитывая ужасающие кадры из того самодельного фильма, я могу лишь догадываться, насколько темны глубины извращенности этого человека.

Раздражение затапливает кровь. Мне надо было просто, блядь, рассказать Сайласу о том, что я видела в ту ночь, и тогда, возможно, между нами не произошло бы того, что произошло. Но если бы это не случилось той ночью, то когда бы это случилось? И было бы тогда еще хуже? Эти вопросы скачут в моей голове, и я на мгновение приподнимаю очки, чтобы потереть глаза, пока за закрытыми веками не вспыхивают россыпи цветных искр; напряжение немного отступает.

Вернув очки на место, я встаю из-за стола и иду на кухню: мне отчаянно нужен бокальчик вина, чтобы хоть немного снять нарастающую тревогу. Включив свет на кухне, я огибаю остров, подхожу к холодильнику и тяну тяжелую дверцу на себя. Я нахожу ледяную бутылку вина на полке — капельки конденсата уже собираются на стекле — и достаю ее; дверца захлопывается сама собой. Взяв большой бокал с сушилки для посуды, я вытаскиваю пробку и щедро наливаю вино. Насыщенная красная жидкость плещется в стекле, а затем успокаивается; мелкие пузырьки лопаются на поверхности.

Отставив бутылку, я подношу наполовину полный бокал к губам; фруктовый аромат щекочет мне нос. Я делаю глоток и одобрительно мычу, смакуя вкус на языке. Алкоголь быстро успокаивает мои гудящие нервы.

Бокал не успевает опуститься на столешницу, когда мой взгляд цепляется за сложенный листок бумаги, лежащий у окна. Липкий, тяжелый ужас мгновенно падает на дно желудка, и в голове начинают роиться мысли о том, что может быть на этом листке. Медленно поставив бокал на стол, я делаю короткий шаг к окну; тусклый свет пробивается сквозь серое небо снаружи, мелкие капли дождя стекают по стеклу. С тех пор как ушел Сайлас, постоянно идет дождь; дни стали серыми и унылыми. Я бы наслаждалась ими, если бы с самого начала не чувствовала себя такой подавленной.

Помотав головой, я вышвыриваю мысли о нем из своей головы и фокусируюсь на сложенном листке бумаги; он буквально в нескольких дюймах от меня, манит, бросая мне вызов развернуть его. Я делаю еще один глоток вина для храбрости, беру бумагу с подоконника и крепко зажимаю ее в пальцах. Текстура кажется знакомой — шершавая и плотная бумага для эскизов. Бумага художника, который преследует меня каждый день.

Разворачивая листок, я словно ощущаю его присутствие вокруг себя, его взгляд, скользящий по моей коже; тонкие волоски на шее встают дыбом. Я резко оглядываюсь, сканируя кухню, наполовину ожидая увидеть Сайласа за своей спиной, но помещение пусто. Здесь только я, снова совсем одна. Он ушел, Айрис, как ты и хотела, и эта бумажка — наверняка просто чья-то больная шутка.

Когда я наконец разворачиваю листок, дыхание застревает у меня в горле; я чувствую, как краска отливает от лица, опускаясь все ниже и ниже, пока не сталкивается со свинцовой тяжестью, все еще сидящей в моем желудке. На странице нарисована я... и Сайлас вместе в лесу. Моя грудь прижата к дереву, а Сайлас стоит сзади и берет меня. Деталей не хватает, рисунок выглядит неряшливым и сделанным в спешке, и я буквально чувствую гнев, исходящий от засохших чернил. Чернила — картина нарисована черными чернилами. Сайлас рисовал только карандашом и углем.