Со мной что-то происходит, и я не могу этого понять. Айрис не сделала ничего плохого, я знаю это, но мой мозг твердит мне обратное, и я не знаю, кому верить. Мне страшно, мне так, блядь, страшно от самого себя. Чувствую себя так, будто во мне живут два разных человека, и оба бьются за контроль, жестоко вцепляясь друг в друга когтями, чтобы выяснить, кто победит.

«Ты ебаный псих».«Ты никогда не станешь нормальным».«Готов поспорить, тебе нравился хуй твоего папаши во рту, да?»«Никчемный кусок дерьма». Различные голоса обрушиваются на мой разум, как кирпичи; их острые углы впиваются мне в мозг, пока из меня не начинает сочиться серая мясистая жижа. Подняв руки к ушам, я впиваюсь ногтями в тонкую кожу, раздирая ее, пока не начинаю чувствовать только боль. Боль, которая нужна мне, чтобы заглушить голоса.

— Заткнитесь, пожалуйста, замолчите, — скулю я, чувствуя себя жалким маленьким мальчиком, и, наверное, именно им я и являюсь. Жалким и слабым, сломленным и использованным.

Я даже не замечаю краем глаза, как Айрис подходит ближе.

— Сайлас, что происходит? — Ее слова звучат то громче, то тише, словно они здесь только на секунду, а потом исчезают.

Она не понимает; она никогда не поймет. Сквозь туман я вижу, как ее руки тянутся ко мне, но они не похожи на ее руки — это когти, длинные и скрюченные, отчаянно пытающиеся схватить меня.

Не раздумывая, я хватаю эти длинные когти и валю зверя на диван; мои руки до боли крепко смыкаются на его шее. Оно кричит и визжит, как существо из другого мира — что-то демоническое, что пришло забрать меня. Адская гончая, посланная самим дьяволом. Образы мелькают перед глазами: лицо твари меняется каждые несколько секунд — от отца к матери, затем София, надзиратели из психушки, а потом снова Айрис.

— Сайлас! Остановись! — кричит тварь. — Ты... делаешь мне больно!

— Это ты делаешь мне больно! — реву я в ответ, надрывая искалеченные голосовые связки до предела.

Сайлас, прекрати! Это Айрис, разве ты не видишь! Нет, нет, нет. Только не ты. Этот голос никогда бы мне не солгал, почему же он лжет мне сейчас?

— Ты лжешь! Держись от меня, блядь, подальше!

— Сайлас... пожалуйста. Я... я не могу... дышать.

Голос Айрис прорезает туман, словно вспышка молнии бьет прямо мне в душу. САЙЛАС, СТОЙ! ЭТО НЕ РЕАЛЬНОСТЬ. Это не реальность? Это... не реальность... Адская тварь начинает обмякать подо мной, ее движения становятся дергаными, и я тут же убираю руки с ее горла; черная пелена отступает, пока...

Пока... о, блядь. Нет, нет, пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, нет. Что я наделал?

Безмятежное лицо Айрис проступает сквозь ядовитый туман; ее нежная шея покрыта красными пятнами от моих рук, идеальные губы слегка приоткрыты. Этого не может быть, я бы никогда так не поступил с ней. Что я, блядь, наделал?! Я мгновенно слезаю с нее, кладу ее обмякшее тело на пол и прижимаюсь ухом к ее груди: слабый, медленный стук раздается изнутри — он едва слышен, но он есть.

Я должен спасти ее. Я не... я не хотел, клянусь, я не хотел этого. Я... я люблю ее.

Зажав ей нос пальцами, я приоткрываю ее губы, накрываю их своими и вдыхаю воздух в ее рот, наполняя ее легкие своим кислородом, вдыхая в нее часть себя и впервые за все свое никчемное, блядское существование молясь о том, чтобы мне удалось вернуть ее к жизни. Не отрывая рта от ее губ, я с силой выдыхаю, наблюдая, как ее грудь медленно поднимается и опускается, а затем прижимаюсь ухом к ее груди, чтобы услышать сердцебиение.

Стук становится громче и сильнее, но этого недостаточно: она все еще балансирует на грани смерти, и я не могу позволить ей сорваться. Подняв голову, я сцепляю руки в замок и с силой давлю ей на грудь, пытаясь завести остановившийся моторчик внутри. Я качаю раз, два, три, прежде чем она заходится в кашле, и ее глаза цвета океана резко распахиваются. Айрис перекатывается на бок и сухо давится, выплевывая на деревянный пол лишь ниточки слюны.

— Ох. Блядь, ты жив...

— Держись от меня, блядь, подальше! — Слова Айрис звучат как яд, они впрыскиваются прямо в мои вены и направляются к сердцу, чтобы убить меня окончательно.

Она пятится назад, плотнее кутаясь в плед, пока не упирается спиной в стену, неизбежно возводя между нами непреодолимую стену.

— Малышка, я... я... — умоляю я, хотя и не имею на это права.

— Не называй меня, блядь, своей «малышкой». Ты чуть не убил меня! — выплевывает она. Чистая, обжигающая ярость искажает ее идеальные черты, и моя душа рвется пополам от того, как она на меня смотрит. Ненависть, разочарование и что-то очень похожее на сожаление.

Я сделал ей больно; сильнее, чем можно описать словами, и та боль, что сейчас простреливает мое тело, невыносима. Она хуже всего, что я когда-либо испытывал, и я, блядь, не знаю, как с этим справиться. Я не понимаю этих ебаных эмоций, которые она во мне пробуждает.