Ее слова подстегивают меня: я проталкиваю пальцы в обе ее дырочки, а затем мгновенно прижимаюсь ртом к ее клитору. Наращивая темп, я трахаю ее пальцами; ее насквозь промокшая киска влажно чавкает, когда я вбиваю пальцы по самые костяшки. Я чувствую, как она сжимается вокруг них, ее клитор пульсирует под моим языком; оргазм накрывает ее с головой, ее бедра снова стискивают мою голову, ногти скребут по коже головы, а ее пальцы теряются в черных волнах моих волос.

Айрис взрывается на моем языке; поток влаги окатывает мой подбородок и шею, солоновато-сладкая жидкость брызжет мне в рот. В спешке я выпиваю ее до последней капли, не позволяя пропасть ни единому грамму. Ее стоны звучат гортанно, отражаясь от стен подвала. Эти стены, привыкшие к смерти и отчаянию, наверняка содрогаются от тех сладких звуков, что издает мой маленький демон, звуков, которые я вырываю из ее горла.

Осторожно вытащив пальцы, я ползу вверх по ее телу, чувствуя, как она дрожит подо мной. Пока ее глаза все еще завязаны, а грудь тяжело вздымается, прижимаясь к моей, я засовываю свои пальцы ей в рот, размазывая ее собственную смазку по ее языку. Айрис стонет, посасывая мои пальцы; ее горячий язык кружит, слизывая ее же соки.

Как только мои пальцы становятся чистыми, я вынимаю их и подношу свое лицо к ее лицу; наши носы почти касаются друг друга, наши губы отчаянно ищут встречи. Ее теплое дыхание овевает мою кожу — такое странное для меня ощущение. Чувствовать кого-то другого на своей коже; это прикосновение кажется мне таким запретным и нежным.

— Поцелуй меня, Сайлас.

От ее слов у меня перехватывает горло. Я никогда никого не целовал. Никогда не чувствовал чужих губ на своих, но я хочу этого. Я хочу этого с ней. Нежно, едва касаясь, я прижимаюсь губами к ее челюсти, и она задерживает дыхание. Тропический аромат ее кожи щекочет мне нос, проникая в кровь и подкармливая зверя внутри меня. Я покрываю поцелуями ее челюсть, мои губы скользят по ее коже, спускаются к подбородку, а затем прижимаются к ее нижней губе.

Айрис замирает под моим весом, давая мне шанс запомнить ее, прочувствовать ее так близко к себе. Прикосновение любовников, которого у меня никогда не было. Айрис чуть приподнимает голову, и ее губы полностью сливаются с моими. Губа к губе, язык к языку, мы находим друг друга, пробуем друг друга на вкус; одна душа познает другую.

Мы двигаемся легко; ее бедра обвивают мои бедра, мои руки зарываются в ее волосы, мягкие пряди путаются между пальцами, приоткрывая татуировки на моей коже. Мы двигаемся синхронно: мой член трется о ее голую киску, ее стоны теряются в моем рту — я ловлю их, прячу их, сохраняю в безопасности.

Я даже не замечаю, как ее руки ложатся мне на лицо. Я замираю от ее прикосновения, боясь того, что найдут ее пальцы.

— Все хорошо. Я не сделаю тебе больно, обещаю, — шепчет она мне в губы, и я не могу вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя таким обнаженным, таким, блядь, уязвимым.

«Позволь ей сделать это, Сайлас». Голос проникает в мои мысли — тихий, почти шепот, — но я не отвечаю. Вместо этого я позволяю ей изучать мое лицо пальцами, отдавая ей эту часть себя.

Замерев над ней и опираясь на предплечья, я с наслаждением принимаю ее ласковые прикосновения. Я чувствую, как подушечки ее пальцев скользят по глубоким шрамам над бровями, пока не находят тот, что пересекает нос и щеки — кожа там все еще грубая и чувствительная.

Образы того, как отец полосует мне лицо кухонным ножом, которым только что резал хлеб для сэндвича, вспыхивают перед глазами, и я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. Слезы, которым я никогда не позволял пролиться.

В комнате стоит мертвая тишина, когда она добирается до моих губ — они пострадали больше всего. Кожа там изуродована и покрыта шрамами от осколков пивной бутылки, разбитой о мое лицо. Я помню, как часами вытаскивал каждый осколок по отдельности; кожа лопалась при каждом рывке, а стекло со звоном падало в раковину.

Айрис, должно быть, чувствует мою боль через одни лишь прикосновения; ее большие пальцы стирают слезы, которые, как я даже не заметил, скатились по щекам. Мне всегда говорили, что мужчинам нельзя плакать, что показывать эмоции — это слабость, что говорить о своих чувствах и быть настолько уязвимым — удел слабаков. Но в объятиях Айрис я еще никогда не чувствовал себя таким сильным.

Ее слова пробиваются сквозь пелену перед глазами, отгоняя кошмары прочь.

— Ты такой красивый, знаешь это?

Я даже не понимаю, как она может это говорить, она ведь меня даже не видит.

— Мне не нужно видеть тебя, чтобы знать это. Может, для внешнего мира ты и монстр, но ты — мой монстр.

Моя черная душа дает трещину ровно посередине. И вместо того чтобы произнести слова, которые я так отчаянно хочу прошептать на ее коже, я снова впиваюсь в ее губы своими; наши зубы сталкиваются в битве за доминирование.

Мы лежим, сплетаясь в клубок из рук и ног; черная простыня окутывает ее тело, как тень, пока ее дыхание не выравнивается в спокойный ритм, давая мне понять, что она уснула. Перекатившись на бок, я высвобождаюсь, подбираю маску с пола, сжимаю ее в руках, а затем прижимаю к лицу и снова затягиваю ремешки, возвращаясь в облик монстра, которого знаю так хорошо.