За свою карьеру подкастера я насмотрелась немало фотографий с мест преступлений, некоторые из них были откровенно жуткими, но эти просто переходят все границы. Я знала, что Сайлас опасен, что он убил своих родителей, но я никак не ожидала такого... и почему?

Я кликаю на первое фото, и мой желудок сводит спазмом. Женщина, которая, как я полагаю, является матерью Сайласа, раскинута на кровати; ее белая ночная рубашка, испачканная пятнами от кофе на воротнике, задрана выше бедер, выставляя напоказ лобковую зону. Темно-красная кровь разбрызгана по ее бледной коже, а на животе рваными ранами вырезано слово «Шлюха».

Переключаюсь на следующее фото — крупный план ее лица, — и мои глаза расширяются от представшего предо мной ужаса. Судя по всему, полицейский фотограф специально взял крупный план: я могу в мельчайших деталях рассмотреть мозги матери Сайласа, размазанные по простыням, а ее глаза раздавлены, как мармеладные конфеты. Я не могу оторвать взгляд от этой картины; детали навсегда въедаются в лобную долю моего мозга.

Я тут же закрываю эту фотографию и перехожу к следующей, мгновенно жалея о своем решении. Свободная рука сама собой взлетает ко рту от шока. Отец Сайласа лежит в похожей позе, раскинувшись на их супружеской кровати, голый ниже пояса. Его живот круглый и раздутый, измазанный кровью, словно мрачная картина маслом. Из его живота торчит огромный охотничий нож, а вялый член этого человека вколот прямо в его же внутренние органы. Мой взгляд возвращается к его паху, и я замечаю огромную рваную рану на том месте, где должен был быть пенис. Сайлас отрезал собственному отцу член?

Кофе, который я пила утром, начинает скисать в желудке; к горлу подкатывает тошнота, грозясь выплеснуться наружу. Переключаюсь на следующее фото — как и в случае с матерью, это крупный план лица отца. Или, точнее, того, что от него осталось. Серое мозговое вещество вперемешку с осколками черепа разбросано по простыням. Выглядит так, будто кто-то с высоты сбросил ему на лицо шар для боулинга, полностью размозжив его. От этой мысли я морщусь и поспешно перехожу к следующему кадру.

Тот самый огромный нож, которым был проткнут живот отца Сайласа, сфотографирован между двумя рулетками: длина около восьми дюймов, лезвие зазубренное. На следующем фото изображен какой-то молоток — возможно, с гвоздодером? Я не особо разбираюсь в инструментах, но молоток узнать могу. Коричневая деревянная рукоятка усеяна брызгами крови; густая жидкость полностью покрывает металлическую часть, а на раздвоенном конце застряли мелкие ошметки плоти.

Шок, ужас и страх затапливают мое тело. Прошлой ночью я позволила убийце прикасаться ко мне так интимно, я позволила ему играть на моем теле, как на тонком инструменте. Но тогда он не был холодным, он не был ужасающим; он был... нежным, почти любящим — тем, с чем Сайлас, я уверена, вообще не знаком. Сложно сопоставить того Сайласа с фотографиями с места преступления, которые я только что увидела; это две совершенно разные стороны одной медали.

Тяжело сглотнув сквозь сжавшееся горло, я переключаюсь на последнее фото, и мое сердце снова разрывается на куски. Я думала, что предыдущие кадры были ужасающими, но это... это поистине невыносимо. От одного этого снимка на глаза наворачиваются слезы; соленая вода на мгновение застилает зрение, а затем прорывает плотину и течет по моим щекам, цепляясь за подбородок, прежде чем упасть на плед.

Совсем юный Сайлас сидит на потертом ковре; его лицо красное и опухшее от смеси слез и крови, а на руках он держит тело своей младшей сестры. Ее глаза тусклые, в них не осталось жизни — они смотрят в объектив камеры, словно пустые колодцы. На ней прекрасное желтое платье, перепачканное грязью; наверное, она днями напролет играла на улице под дождем, беззаботно прыгая по лужам. На ее тонкой шее виднеется глубокий красный след, и в моем сознании тут же вспыхивает картина того, как она раскачивается в петле.

— Блядь! — громко ругаюсь я; рыдания застревают в пересохшем горле. Я захлопываю крышку ноутбука и утыкаюсь лицом в ладони, давая волю слезам.

Мне нужно его увидеть. Мне нужно увидеть его своими собственными глазами, знать, что он здесь, во плоти; показать ему, что я его не боюсь. Встав со стула, я кладу наушники на стол, а плед — на спинку, и иду по дому.

— Сайлас? — зову я в пустоту, чувствуя себя глупо от того, что разговариваю ни с чем. — Ты здесь?

Развернувшись на каблуках, я оглядываю комнату, прислушиваясь к любому звуку. В гостиной царит пугающая, жутковатая тишина. Выйдя в коридор, я вспоминаю про запертую дверь возле лестницы, которую дергала в день переезда. Стоя сейчас перед ней, я берусь за ручку и поворачиваю ее, наполовину ожидая, что она будет заперта, как обычно, но вместо этого раздается щелчок, и ручка свободно поддается.