— Это ложь, которую нам рассказывают. А правда в том, что Ад существует, и он прямо здесь, на Земле. Я видел. И, может, есть добрый Господь и есть Рай, но пока мы до него не добрались — мы тут сами по себе. Нет правильного и неправильного, никогда не было и не будет. Есть только то дерьмо, что мы делаем, и то, которого не делаем, — что нам по горло, чего нам не вынести и сколько мы это способны терпеть так или иначе. Посмотри на меня. Думаешь, кому-то есть дело, что я лишился ноги — моей ноги , понимаешь? Мне было девятнадцать чёртовых лет — я должен был торчать и трахаться с каждой тёлкой, которая достаточно долго стояла на месте. А вместо этого я лежал мордой вниз в луже грязи и крови, зубов и волос, с костями и кишками, болтающимися там, где раньше была нога. Вся эта смерть и безумие — ради чего, скажи мне — ради чего? Ради кучки жирных богатых старых белых мужиков где-то — вот ради чего. Они звонят в колокол, а мы бежим по лабиринту. Они становятся жирнее и богаче, а такие, как я, если нам везёт, становимся легче — оставляем руку, ногу, а то и обе. Если не везёт — сходим с ума или умираем. А когда заканчиваются все телерепортажи, все речи, все слушания в Сенате, разговоры и рыдания, церемонии награждения медалями, фильмы, книги, дурацкие футболки с принтами, концерты памяти и прочая цивилизованная мишура, которую люди устраивают, чтобы убедить себя, что им не всё равно, — всё возвращается к тому, как было. Думаешь, мне плохо, братан? Загляни в ветеранский госпиталь. Лучше спроси десять человек на улице, где он находится. Скажи несчастным в палатах, что кому-то до них есть дело. Давай, попробуй. Скажи им, что их жизни и «жертвы» что-то значат. Раздай наклейки на бампер или устрой благотворительную ярмарку — вот им будет праздник. Никому нет дела, мужик. Ни до них, ни до тебя, ни до меня, ни до тех детей.

— Ну и воодушевляющий же ты хмурень, тоска ты зелёная.

Джеки Шайн засмеялся. Он делал это редко — возможно, поэтому Дивон помнит этот смех так отчётливо, думая о нём.

Он также помнит, что напарник был прав. Оба двинулись дальше по жизни. Ни тот ни другой не настаивал на расследовании дела с детьми и странными мужчинами в доходном доме. Пытались забыть об этом, надеялись на лучшее и испытывали стыд за то, что так поступили.

Жизнь, какой она была, катилась своим чередом.

— Нам пытаются продать убийство, но нас обманывают, — частенько говорил Джеки Шайн. — Когда ты убиваешь что-нибудь — мне всё равно что: человека, оленя, кого угодно, — что-то в тебе меняется. Большей частью ты поначалу даже не замечаешь. Но оно там есть, внутри тебя, что-то, чего раньше не было. И ты никогда от этого не избавишься. Если ты умный — отбываешь свой срок в этой жизни, занимаешься своим делом, не лезешь на рожон и держишься в тени. Может, если куришь достаточно хорошей травки, пьёшь много крепкого и каждое утро в душе отрываешься — протянешь день, не сойдя с ума или не сделав ещё хуже. Но даже тогда рано или поздно что-нибудь да накроет каждого из нас. Штука в том — не бойся. Никогда не уходи в страхе, малый. Не давай им этого чёртового удовольствия.

В последний день, когда они работали вместе, они были на своей финальной доставке и в нескольких минутах от конца смены. Последней точкой была стереосистема и DVD-плеер — для дуплекса в рабочем районе.

Дивон помнил, что Джеки Шайн в тот день торопился закончить. Фляжка была пуста, виски кончился, и он рвался завершить рабочий день и добраться до винно-водочного.

Пока Дивон разгружал коробки из задней части фургона, Джеки Шайн с планшетом и бумагами направился к входной двери и постучал. После нескольких попыток и полного отсутствия ответа он отступил назад и посмотрел на второй этаж. Окно медленно скользнуло вверх, и оттуда высунулся мужчина средних лет.

— «Тех Метрополис», — крикнул ему Джеки Шайн. — Доставка для этого адреса.

Мужчина подозрительно уставился на них, покачал головой и замахал рукой, будто отгоняя их.

Дивон прекратил разгрузку.

— Ты уверен, что адрес правильный?

— Да, — ответил тот, сверяя номера на планшете с номером на здании. — Это здесь. Наверное, не для этого мудака, может, тут ещё кто-то живёт, кто знает.

— Не могли бы вы спуститься и открыть дверь, сэр? — крикнул Дивон.

Мужчина снова замахал.

— Будто мне заняться нечем, — пробормотал Джеки Шайн. — Эй, слушайте, приятель. У нас доставка для этого адреса, ясно? Либо открываете дверь и мы заносим, либо оставляем прямо здесь на улице, понятно?

Мужчина пожал плечами.

— Он, кажется, не говорит по-английски, — сказал Дивон.

— Ну и хрен с ним, оставим на улице.

— Мы не можем — это против правил. — Дивон подошёл ближе к зданию. — Сэр, не могли бы вы открыть дверь?

Джеки Шайн потянулся к фляжке, но вспомнил, что она пуста. Он захромал к фургону, бросил планшет на приборную панель, потом вытащил бумажник из заднего кармана и развернул его так, как полицейский показывает жетон. — Смотри, держу пари, это приведёт его задницу сюда. — Он подошёл к двери и снова принялся колотить, потом поднял бумажник и нацелил на мужчину. — Открывайте дверь! Немедленно! Иммиграционная служба, придурок! Открывайте!

— Господи, — вздохнул Дивон. Он вернулся к фургону, готовясь убрать вещи обратно и уехать. — Ладно, попробуем завтра.

— Иммиграционная! Открывайте, немедленно!

Лицо мужчины изменилось, и он скрылся в здании.

Дивон прислонился к фургону, вытер пот со лба. Был особенно жаркий летний день, влажность зашкаливала. Пот сочился из каждой поры, и он помнит, как хотел просто пойти домой и сесть перед вентилятором в своей комнате.

Джеки Шайн убрал бумажник и усмехнулся.

— Говорил же — это заставит его шевелиться. Сделаем доставку и уедем отсюда, прежде чем ты успеешь сказать «грин-карта».

Но когда входная дверь открылась, мужчина начал кричать на них. Дивон сразу увидел, что тот держит что-то в руках, и поначалу подумал, что это метла или какая-то палка. Но когда явно перепуганный мужчина шагнул дальше на свет, он понял, что это такое.

Джеки Шайн тоже успел это увидеть.

— Вот чёрт, — тихо произнёс он.