Утро холодное и сырое. Огромные заводские трубы вдоль горизонта выпускают обычные бесконечные клубы загадочного дыма в иначе ясное серое небо, но первое, что он замечает, — это насколько оживлённы тротуары и улицы в такое раннее время. В праздничный сезон всё просыпается раньше, становится более загруженным и наэлектризованным. Как ни парадоксально, среди масс он никогда не чувствует себя таким одиноким, как в рождественский сезон. Куда бы он ни пошёл, его встречают образы семьи и детей, любви и романтики, близости и мира, ярко завёрнутых подарков, колядок, Санта-Клауса и волшебства, и всего счастливого и прекрасного — всё это лишь напоминает, насколько опустела его жизнь. Словно ему нужно напоминание о подобных вещах. И всё же, несмотря ни на что, особенно в это время года, Дивон борется с тем, чтобы не позволить своей душе быть поглощённой отчаянием и горем. Рождество и праздничный сезон в целом он воспринимает как загадочную, но увлекательную возможность, неуловимое, но достижимое состояние бытия. Как Шангри-Ла — хотя и далёкий, но, чтобы иметь хоть какую-то надежду его найти, он должен верить в его неотъемлемое существование и никогда не переставать искать его обещанный рай.

Время летит быстро, и мысли его рассеиваются во время ходьбы. Когда они проясняются и он снова сосредотачивается, то обнаруживает себя в знакомом квартале. Останавливается, смотрит на дом, где жил Джеки Шайн. Дивон ищет глазами табличку с названием улицы и другие ориентиры, чтобы убедиться, что действительно зашёл так далеко за такое, казалось бы, короткое время. Квартира находится в старом доме — бывшем особняке, несколько лет назад переоборудованном в квартиры и не вписывающемся в остальную архитектуру улицы. Интересно, живёт ли теперь кто-нибудь в квартире Джеки Шайна. Вещей у него было мало. Что с ними стало, Дивон понятия не имеет. Знает лишь, что тело кремировали и прах отправили в Калифорнию, где живут его дети.

Никаких следов, никаких остатков существования Джеки Шайна здесь нет. Придёт день, думает Дивон, когда все уйдут, — и ничего не останется, кроме зданий, подобных этому. Зданий, машин и всего, что Человек построил и оставил после себя. Никаких людей, никаких животных — только вещи, и никого, кто помнил бы о них или заботился.

Дивон торопливо переходит улицу и двигается по кварталу в сторону торгового района. Запах яиц, бекона и сосисок сочится из закусочной на углу и разливается в воздухе. Желудок урчит от голода, и он задерживается ненадолго, чтобы заглянуть через окно на большой гриль и двух пухлых мужчин в белых комбинезонах и бумажных колпаках, орудующих лопатками. Идёт дальше — по улице к торговому пассажу. Снова слышит рождественскую музыку из жестяных динамиков и замечает гирлянды, протянутые вдоль столбов; при дневном свете они выглядят ещё более неестественно и странно. Остановившись, он засовывает руки в карманы пальто, чтобы согреть их, и осматривает магазины.

В толпе Дивон в основном замечает других мужчин. Кажется, их непропорционально много — они покупают рождественские подарки для своих вторых половин. Но есть и много пар, покупающих игрушки и подарки своим детям. Он некоторое время наблюдает за людьми и думает, каково это — иметь такую жизнь: жизнь с кем-то, с кем её делишь, кого любишь, с семьёй. Дивон любит детей, всегда любил, но никогда всерьёз не думал о том, чтобы завести ребёнка. Его пугает хрупкость детей, и он знает из личного опыта, насколько они уязвимы.

Он замечает нескольких мужчин, входящих и выходящих из Victoria's Secret в нескольких дверях дальше, — большинство с большими ручными пакетами с улыбающимся лицом модели в рождественском колпаке на боку. Он подходит ближе, рассматривает витрины, потом решается войти.

Насыщенная смесь образов обрушивается на него в тот момент, когда он переступает порог. Он останавливается и оглядывается. По всему пространству расставлены столы, доверху заваленные стопками самой разной одежды и нижнего белья. Прямо перед ним — костяно-белый, безголовый и безрукий женский торс, словно вырастающий из одного из витринных столов. Украшенный красным кружевным бюстгальтером, он окружён морем аккуратно разложенных одинаковых бюстгальтеров всевозможных цветов. Дивон смотрит на манекен — или что там это такое — и не может понять, вызывает ли в нём это ощущение смутного вожделения или скорее что-то близкое к жути. В этом обрубке имитации человеческого существа есть что-то одновременно зловещее и мрачно-смешное; оно приковывает его взгляд — пусть и ненадолго.

— Могу я вам помочь, сэр?

Молодая женщина справа от него словно материализуется из тонкого, пусть и густо надушенного воздуха. Пышная грудь выступает из-под белого свитера, образуя неестественную полку посреди груди. В остальном она поразительно худа, отчего голова и бюст кажутся большими и неуклюжими по сравнению с остальным телом. Сантиметров на пять-десять выше его — сантиметров сто семьдесят пять—восемьдесят, — она обладает угловатыми чертами под стать костлявому телосложению; прямые, как бритва, чёрные волосы свисают как глянцевые шторы по обеим сторонам лица, обрамляя бусинки-глаза, длинный нос и рот, увеличенный нанесением тёмно-бордовой помады. Она поднимает тонкую руку и позвякивает рядом золотых браслетов на запястье, убирая прядь волос с лица, чтобы лучше его разглядеть, — и попутно убеждаясь, что он заметил бриллиант, сверкающий на безымянном пальце.

— Добрый день, — говорит Дивон.

Продавщица приподнимает нарисованную бровь.