— Посмотрим, — говорит Барри, и он исчез.

Дивон выжидает некоторое время, затем спрашивает:

— Чего ты больше всего боишься, Уилли?

Вопрос возвращает её в настоящее. Она отворачивается от двери и снова сосредотачивается на париках.

— Перемен, наверное. Я — создание привычки.

— Я боюсь прямо противоположного — возможности того, что моя жизнь никогда не станет иной, чем она есть прямо сейчас, в эту самую минуту.

— Ты задал мне этот вопрос только для того, чтобы самому ответить.

— Ты смышлёная.

— Перестань хандрить — ты просто прошёл через чёрную полосу, и всё.

— Через чёрную полосу? Мне сорок два года.

— Невозможно, — ахает она. — Тогда мне сорок четыре! Только посмотри на меня — мне никак не может быть больше двадцати пяти.

Он не смеётся, хотя оба этого желают.

— Я не хочу ничего особенного — никогда и не хотел. Просто не хочу… вот этого.

— Но в этом и есть жизнь — отчасти, милый. Мы хотим того, чего у нас нет. Толстая девочка хочет похудеть, а тонкая хочет набрать пару кило. Девочка с большой грудью хочет поменьше, а с маленькой — побольше. Блондинка хочет стать брюнеткой, а брюнетка хочет быть блондинкой. А рыжая — ну — позволь, расскажу тебе про рыжих…

— А иногда люди просто хотят быть кем-то совершенно другим, правда? — Он с трудом поднимается. — Иногда им нужно быть чем-то иным, чем-то — кем угодно — кроме того, что они собой представляют, чем они себя убедили себя считать. — Дивон опирается о стену одной рукой, другой проводит по щетине на щеках, подбородке и шее. — Правда?

— Иногда так бывает.

— Хотя бы на недолгое время.

— Да, Диг, хотя бы на недолгое время.

Он закрывает глаза, чувствует, как выступает слеза и стекает по лицу. Держится на скуле, свисает мгновение — и падает в темноту.

Он завидует ей.

— Почему ты плачешь, милый? — тихо спрашивает она.

— Иногда мне кажется, что всё рассыпается, понимаешь? Что я не смогу ещё долго держать это вместе. Что в любую секунду всё разлетится на куски.

Где-то снаружи кричит человек и гудит клаксон автомобиля.

— Ты живёшь такой замкнутой жизнью, — говорит ему Уилли. — Тебе надо больше выходить, немного жить.

— Ты тоже живёшь одна.

— Но у меня более насыщенный светский календарь. К тому же у меня есть Барри.

— Барри, — стонет он.

— Слушай, не начинай, ладно? Может, если бы ты узнал его получше, ты бы…

— Он обращается с тобой как с дерьмом. Если он хоть раз поднимет на тебя руку, я, клянусь Богом…

— Мы говорим о тебе, а не о Барри. И он никогда этого не сделает. Я могу многое стерпеть, но только не это. Ты это знаешь. — Уилли осторожно почёсывает уголок рта неоновым ногтем. — Ты прошёл через многое, — говорит она, — но ты не один. У тебя есть я, и я тебя люблю.

— И я тебя люблю. — Дивон неловко смотрит в пол. — Но ты понимаешь, что я имею в виду.

— Да, понимаю. Знаю, что ты имеешь в виду. Тебе и так было тяжело, а потом вся эта история с Джеки Шайном стала ещё одним поленом в огонь…

— Я не хочу об этом говорить. Не сегодня, ладно?

— Я просто говорю — понимаю, что тебе сейчас много с чем приходится справляться, но ты жив, Диг, ты жив. А пока ты жив — у тебя есть шанс.

— На что?

— На счастье, глупый.

Оба молчат некоторое время.

Наконец Уилма спрашивает:

— О чём ты думаешь?

Дивон не открывает глаз, но не может с уверенностью сказать, что страх — единственный виновник.

— О Роско, человеке, которого я однажды знал. Он продавал украшения из портфеля. Я не очень хорошо его знал — мы посещали один и тот же бар. Однажды он умер: случился массивный инфаркт, и он рухнул в переулке за баром. За исключением нескольких поминок, я никогда прежде не видел мёртвого человека. Его тело я увидел случайно. Вышел в переулок по нужде — и он лежал там. Я помню, подумал: зачем Роско лежит на земле? Думал, он пьяный и отключился там. Потом я посмотрел ему в глаза — и всё понял.

— Какой ужас, — шепчет Уилма. — Ты никогда не рассказывал мне эту историю.