КРОВЬ В ЭЛЕКТРИЧЕСКОЙ СИНЕВЕ

Грег Ф. Гифьюн

«И порой, когда я пробуждаюсь в незнакомом месте, мои воспоминания о пути, что привёл меня туда, напоминают по ощущению смутно невероятные, зачастую неправдоподобные воспоминания сна».  — Патрик Роско «Потерянный оазис»

Пролог

Ночью океан выглядит иначе — таинственнее. Опаснее.

Несмотря на холод в воздухе, пелена тумана мягко стелется по поверхности воды, тёмная вода движется медленно, но неуклонно, прилив покачивается и скользит навстречу обещанию твёрдой земли. Узкая полоса пляжа разделяет сушу и океан. Позади неё и за разрастающимся туманом силуэты зданий и смутные огоньки городских огней подглядывают сквозь завесы темноты.

Прямо под волнами, скрытое мраком и туманом, нечто бесшумно движется к берегу. Затаённое в тёмных ночных водах, оно не рыба и не человек, однако движется с изяществом и первобытной мощью большой акулы — существа, рассекающего океан с уверенностью хищника, который не знал себе равных на протяжении миллионов лет.

Нечто похожее на человеческую руку — с длинными, когтистыми, перепончатыми пальцами — прорывает поверхность и случайно задевает большой буй-маяк, последний между ним и берегом. Колокол на буе звенит и гулко отдаётся в темноте, на мгновение нарушая иначе жутко тихую ночь.

По мере того как оно движется ближе к суше, вода мелеет и его ноги касаются дна; пальцы зарываются во влажный, мутный песок. Плавным, властным движением оно встаёт, его тело выламывается на поверхность, когда оно поднимается во весь рост; руки и верхняя часть тела капают морской водой, торс облеплен водорослями и морским мусором.

Лунного света мало, но даже в тени очевидно, что существо претерпело метаморфозу — превратилось из морского создания в то, что лучше приспособлено к суше. Исчезли когтистые перепончатые руки и ноги, чёрные глаза, деформированная голова, приплюснутые уши, хвост и чешуя, жабры. Всё это пропало, сменившись человеческими чертами.

Пока существо проходит оставшуюся часть пути до пляжа, оно срывает водоросли и бросает их обратно в океан, стряхивая мусор с обнажённого тела. Оно движется подчёркнуто женственной, соблазнительной поступью. Тряхнув головой, оно распускает волосы — те ниспадают на теперь нежные и гладкие плечи; длинные мокрые пряди свисают над налитой грудью, едва различимой в скудном свете.

Оно останавливается, мгновение осматривается — ноздри подёргиваются, глаза смотрят, голова склонена, прислушивается, воспринимает, впитывает, — туман клубится, стелется, как дым, обнимая существо. Хотя прятаться уже незачем. Если кто-нибудь взглянет на него сейчас — увидит лишь обнажённую, сокрушительно привлекательную пловчиху.

Это то место , думает оно. Она думает. Это место, которое я искала. Он здесь. Где-то там, среди редких огней и иначе тёмного городского пейзажа, тот, ради кого она пришла, ждёт — лишь смутно осознавая теперь, кто он такой, кто она такая, что грядёт. Что пришло.

За ним.

Глава первая

Съёжившись в темноте студии, разглядывая полоски лунного света, рассыпанные вдоль плинтусов и по всей комнате, словно расставленные намеренно, он гонит прочь свой кошмар — его осеняет, что, возможно, окончательного решения ужаса, которым стала их жизнь, не существует. Он проводит ладонями по голове — натыкается на остатки волос, слипшихся и влажных от пота, липких и холодных под пальцами, несмотря на холод в воздухе. Жжение привлекает его внимание к подушечке среднего пальца на левой руке. Кожа ободрана и сырая — так выглядело бы, если бы он провёл последние несколько часов, натирая её о шероховатую поверхность. Вытянув руки, он выводит их на лунный свет. В противовес бесшкурому кружку на кончике пальца, по бледной коже рук пролегают узоры кобальтовых вен — словно сеть.

Кровь в электрической синеве.

Затем он замечает тонкий золотой браслет на правом запястье и вспоминает давний бар и гаитянского мужчину по имени Роско — подумать только — с серебряным передним зубом. Дивон купил браслет из набора, который Роско носил в портфеле. Меньше чем через неделю Роско умер в переулке за баром: то, что осталось от его портфеля и сверкающих безделушек, было рассыпано вокруг его поникшей фигуры и уплывало по струйкам дождевой воды в ближайшие водосточные решётки. Дивон помнит его лежащим на глянцевом асфальте — рот открыт, запёкшийся слюной.

Дверь ванной открывается, и искусственный свет вливается в остальную часть квартиры, разрушая равновесие лунных лучей и темноты с тонкостью кулака, пробивающего гипсокартон.

— Кто здесь?

Уилма врывается в комнату с театральным блеском и хореографией, которой позавидовал бы Боб Фосс. В одних чулках, с большим белым полотенцем на груди, с подведёнными глазами и накрашенным, напудренным лицом, она выглядит — как всегда — одновременно суетливой и угрюмой.

— Кого ты ждал? — спрашивает она. — Розенкранца и Гильденстерна?