— Заходи. — Она отступает от двери, впуская его, потом закрывает за ним, промокает нос салфеткой и указывает на диван. — Могу принести тебе что-нибудь? Кофе, чай?

— Нет, спасибо. Всё хорошо. — Он садится на диван. Что-то твёрдое давит на внешнее бедро, и он понимает: молоток по-прежнему в кармане пальто. Ладони начинают потеть.

В голове мелькает побитое и окровавленное лицо Барри — и исчезает в мгновение ока.

— Снять пальто? — Бри указывает на него, как будто он забыл, что оно на нём.

— Нет, ничего.

— Но разве тебе не лучше было бы…

— Всё ещё немного зябну — на улице мороз. — Его голова несётся в поисках объяснения, которое она могла бы принять. — К тому же я ненадолго. Просто хотел убедиться, что с тобой всё хорошо.

— Ты такой добрый. — Бри садится рядом с ним; одна нога подогнута, другая на полу. Слова вылетают из её рта — рвутся в одном порыве и мчатся потоком, будто ей отведено лишь определённое время, чтобы выложить всё. — Не верю, что он это сделал. Никогда в жизни не могла бы подумать, что Кайл на такое способен. У него был крутой нрав — как ты сам убедился, — но самоубийство? Я до сих пор не могу это осознать ни в каком реальном смысле. И то, что он сделал это прямо здесь, на этой улице, — Боже мой, — зачем, если не чтобы причинить мне боль? Понимаю, как ужасно это звучит с учётом того, что произошло, — но он явно делал это заявление, делая это здесь. И я знаю, мы встречались — мы никогда и не были-то особо серьёзными, по крайней мере я так не считала, я не… понятия не имела, что всё зайдёт так далеко. У Кайла, очевидно, были серьёзные проблемы, поэтому знаю, что не должна чувствовать вины, — но чувствую. Может, если бы я поговорила с ним ещё раз, я могла бы предотвратить это, — но я была так зла на него, я… — Она наконец делает вдох, бросает ужасную салфетку на кофейный столик и вытаскивает из коробки свежую. — Это так ужасно. Просто не могу поверить.

— Иногда мне интересно: контролируем ли мы хоть что-то из этого — или мы просто дети, пристёгнутые к аттракциону в парке и без понятия, куда он ведёт. Знаю одно: жизнь не имеет особого смысла. А смерть и того меньше.

Бри, кажется, удивлена его словами — будто ожидала более простого или мягкого ответа. — Так и кажется порой, правда? Жизнь бывает излишне жестокой.

— Может, жестокость — необходимое зло.

— Ты правда так думаешь?

Дивон пожимает плечами.

Когда он больше ничего не добавляет, она улыбается и говорит:

— Рада, что ты пришёл, Дивон. По правде говоря, я в любом случае собиралась тебе позвонить. Я не хотела… не хочу… быть одна сегодня.

Книга на столике рядом. Он мельком смотрит на неё.

— Мы в чём-то похожи, — говорит ему Дивон. — Мы оба много бываем в одиночестве.

Бри грустно кивает, смотрит на подушки под собой.

— Для меня это неудивительно. Но ты…

— Почему так трудно представить, что я тоже могу быть одинока?

— Что случилось с Кайлом? — резко спрашивает он, тон меняется. — Что-то должно было случиться, чтобы у него не осталось иного выбора, кроме как броситься с крыши.

Она деликатно чешет кончиком ногтя нос. Несмотря на своё притяжение, она явно ослаблена. Но это настоящая скорбь и шок — или что-то иное? Он может лишь гадать, не забирает ли у неё что-то то, что она делает — заманивая мужчин к гибели теми древними и смертоносными средствами, что есть у её рода, — прежде чем сделать её ещё более мощной и смертоносной. — Я понятия не имела, что он в таком отчаянии, — говорит она. — Если бы я хоть на мгновение подумала, что он способен на самоубийство, я бы что-нибудь предприняла — или хотя бы попыталась. Он никак не давал понять, что думает о таком.

— По крайней мере, теперь для него всё кончено.

Бри поднимает голову — на лице искреннее выражение. — Мне так близко с тобой — но я не совсем понимаю почему. Меня к тебе тянет по какой-то причине. Чувствую с тобой такое спокойствие, которое обычно требует у меня месяцев — если вообще возникает, — а с тобой оно намного сильнее, чем когда-либо с кем-либо ещё. И мы знаем друг друга всего несколько дней.

— Судьба, как ты сама говорила.

— Наверное.

Дивон закрывает глаза и мягко меняет позу. Окровавленный молоток в кармане пальто тоже сдвигается, снова напоминая о себе своим весом и убийственным предназначением. Пульсация в кончике пальца внезапно усиливается — посылает стреляющую боль через костяшки и в руку. Он трёт его другой рукой — пока боль не возвращается к кончику, пульсируя там, как тикающий отсчёт времени к неминуемому событию огромной важности.

Она ничего не говорит — вместо этого движется с такой неслышной и грациозной поступью, что он не замечает, как Бри идёт к нему, пока её ладонь деликатно не ложится ему на щёку. Другая рука скользит по спинке дивана за его плечами — притягивает ближе, пока их лица не соприкасаются; он чувствует её дыхание у своего лица — оно смешивается с его собственным, пока волосы её щекочут его.