Он больше всего хотел бы уйти отсюда, схватить как можно больше этих бедных детей и выбежать обратно в снег и холод — и кричать о помощи. Он слишком хорошо знает этот осязаемый страх и тревогу, висящие в воздухе, создающие ощущение настолько тревожное и гнусное, что не оставляет иного выбора, кроме как делать прямо противоположное тому, что диктует человеческий инстинкт, — а именно бежать. Потому что красота не единственная, чьи чары гипнотизируют. Подлинное зло может быть ещё более завораживающим.

Свет свечи мигает — смешивается с маленьким пятном света, вытекающего из отверстия.

Насколько возможно сдерживая страх, Дивон делает глубокий вдох, задерживает его — потом выдыхает. С привычной неловкостью он просовывает голову в окошко и проталкивает остальное тело в проём — извивается и корчится, как грызун в пасти змеи. Кое-как уместившись, он борется с застрявшим туловищем — и последним толчком выскальзывает, с грохотом падая на холодный цементный пол. Смягчает удар руками и предплечьями, потом переворачивается на спину: лежит без дыхания, словно беспомощная перевёрнутая черепаха.

Здесь пахнет затхлостью, воздух сырой и застоявшийся. Потолок тёмный — в густом лабиринте паутины. Пол холодный и голый, стены — грубые цементные блоки. Дивон переворачивается и встаёт на четвереньки — поднимает голову, чтобы разглядеть мужчину в кресле и телевизор на другой стороне.

Ещё не успев снова подняться на ноги и осторожно обойти кресло сбоку — он уже знает, что это его отец. Продолжая медленно приближаться, Дивон смотрит на экран телевизора — и, будучи теперь в состоянии лучше рассмотреть изображение, замирает.

Он смотрит в собственные глаза. На экране — прямой эфир из подвала; когда Дивон двигается и медленно поднимает руку, изображение повторяет то же самое. Он делает шаг назад. Его экранный двойник тоже отступает. Дивон быстро осматривает комнату в поисках двери или камеры. Не находит ни того ни другого.

— Я же тебе говорил, — произносит его отец — голос хриплый и измученный, — когда ты услышишь, тебе придётся действовать. Ты больше не сможешь это хоронить.

Дивон замечает: ноги колючей проволоки плотно обмотаны вокруг подлокотников и ножек кресла. Она свивается по предплечьям и голеням — удерживает его на месте, вынуждая смотреть, как ужасная жизнь его младшего сына разворачивается на старом чёрно-белом телевизоре. По его плоти стекают дорожки засохшей крови — ведут к маленьким круглым пятнам на полу. Лицо отца — осунувшееся и бледное, тёмные мешки под глазами тяжёлые и обвисшие; рябоватая кожа и жилистое сложение — такие, какими Дивон их помнит; но некогда напряжённые глаза потухли — ярость сменилась чем-то, что он может лишь назвать сожалением. Исчезло длинное пальто, полиэстеровые брюки, шнурованные туфли «Флоршейм», наглаженная белая рубашка и часы «Тимекс» с фальшивым золотым циферблатом и ремешком из бычьей кожи. Исчезла самонадеянность и злоба — высокомерная уверенность бога с абсолютной властью, способного делать всё что вздумается, когда вздумается — без какого-либо шанса на последствия или возмездие.

Его отец — ничто. Гниющая оболочка.

— Ты говорил, что мне нужно вернуться и найти правду о твоей смерти, — напоминает ему Дивон. — И что мне нужно её исправить.

— Как ты думаешь, я правда упал с лестницы, Дивон? Ты правда думаешь, что случайно Уилли нашла меня?

В голове мигают вспышки: отец кувыркается по ступеням в их старом доме, тело хлопает о ступени на пути вниз и приземляется у подножья — конечности и голова скручены. Дивон всегда подозревал. Теперь знает.

— Уилли столкнула тебя.

Отец устало кивает.

— Хорошо.

— Ты всё ещё не понимаешь, не так ли? Тебе нужно это исправить.

— Мне не нужно ничего исправлять, — говорит ему Дивон. — Это тебе нужно.

— Я не могу, — говорит он. — Только ты.

— Я должен тебя простить, да? Это освободит тебя?

Отец опускает голову, закрывает глаза.

— Что освободит меня? Ответь. Что освободит Уилли?

— Встретить правду лицом к лицу — вот в чём трудность. Вот где опасность. — Он поднимает голову, косится на телевизор, потом переводит взгляд на Дивона. — Прощение — это дар. А это нечто другое. Это наказание… моё и твоё. Переживать чужую боль — ту, что ты причинил, — это величайшее наказание из всех. Снова и снова проживать её в бесконечности — чувствовать то, что они чувствовали, знать то, что они знали, болеть так, как они болели, испытывать это непрерывно, жить тем, чем они живут… или жили бы… и никогда не суметь вырваться. Никогда, ты понимаешь? Никогда. Разве ты не видишь, что в этом всё и заключается? Так было всегда.

Дивон отступает в тени. Протянув руку за спину, он чувствует под ладонями шероховатую стену. — Ты лжец.

— Бежать легко. Правда — трудна.

Он смотрит на окно, через которое прополз: в нём — лицо маленького мальчика, глядящего сверху вниз на них. Рядом с ним — мужчина в курительном халате, ухмыляющийся.

Скажи мне, Дивон, куда, по-твоему, попадают после смерти такие люди, как я?

Отец яростно бьётся в кресле. Проволока только врезается глубже.