Дивон хочет сопротивляться этому — ей, — но бессилен.

Где-то очень далеко слышатся крики.

Когда её губы касаются его подбородка, потом щеки — и она наклоняется к нему, её грудь вжимается в его руку сбоку. Он дрожит — чувствует, как руки сами поднимаются с дивана и обнимают её; будто управляемые кем-то другим. Вдыхая следы её духов, он позволяет её губам заглушить его. Её язык скользит в его рот — плавно и соблазнительно, тёплый и влажный — касается его.

Он не может открыть глаза — и всё же видит.

Видит всё.

Дорога ухабистая и неровная. Машина подпрыгивает и трясётся, пробираясь по одинокой деревенской дороге к кладбищу. Старые кованые ворота гласят: «Вечнозелёное». Но в этот день трава мёртвая и бурая, земля холодная и мёрзлая, обычно красивые деревья по краю территории голые и угрожающие — напоминают ему мультфильм, который он видел: страшные чёрные деревья оживают и гонятся за маленьким мальчиком по полю. Когда Дивон смотрит на бесконечные ряды надгробий, проплывающих за окном, — его дыхание оставляет маленькие туманные пятна на стекле, — он задаётся вопросом: оживают ли и эти деревья ночью. Может, после темноты, думает он.

Отец заглушает двигатель и выгоняет сыновей из машины. Они подчиняются и следуют за ним к могиле. На камне выбито имя матери — Амелия — с датой рождения и смертью. Последнюю дату Дивон знает слишком хорошо.

День его рождения. Сегодня. Ему исполнилось семь. Ей семь лет как нет.

— Проси прощения, — рычит отец.

— Прости меня.

Пощёчина по затылку — стремительная и жестокая. Она бросает Дивона вперёд и на колени — в нескольких сантиметрах от камня. Он выравнивается и часто моргает — пытается прогнать пронизывающую боль и головокружение в глазах. В шести футах под коленями — останки его матери, запечатанные в ящике. Желудок сжимается; он воображает её фотографию в гостиной их дома — единственную её фотографию, что он когда-либо видел.

— Говори так, чтобы это звучало серьёзно, — приказывает отец. — Скажи маме, что ты прости.

— Прости меня, — говорит Дивон, сдерживая слёзы, всегда приходящие, когда они это делают. — Прости меня, мама.

Уилли подходит к нему и без слов помогает подняться на ноги.

— Никчёмный ублюдок, — говорит отец. — Если бы не ты — она бы жила. Ты убил её. Скажи это.

— Я убил её.

— Она умерла примерно в это время. — Он смотрит на часы, потом снова буравит Дивона взглядом. — Мы устроим сегодня отличный праздник — как всегда. Нам надо отметить, верно?

— Да, сэр, — тихо отвечает Дивон.

— В машину. — Он смотрит на Уилли. — И ты тоже, маленькая педрила.

Его пальто снято и лежит на диване позади него. Бри теперь сидит на нём верхом — устраивается на корточках, по-прежнему в крепком поцелуе; её руки обхватывают его лицо с обеих сторон — они оба часто и возбуждённо дышат. Его руки поднимаются ей на спину, между лопатками, — притягивают ближе. Её пах трётся о него, и он чувствует, как напрягается, упираясь в джинсы.

Стоп , думает он. Стопни её.

Но не может. Она держит его. Бри держит его — и он не может остановиться. Он хочет лишь раствориться в ней, продолжать чувствовать и ощущать вкус и запах, пока уже будет невыносимо.

Подвал… он такой живой: стул, отцовский ремень, переброшенный через спинку, большая серебряная металлическая пряжка свисает. Под ней горит свеча — её пламя медленно накаляет металл докрасна, пока он и Уилли сидят голые на цементном полу — спиной к стене, наблюдая, как отец расхаживает у двери в подвал, пьёт и бормочет, несёт бред — как всегда перед тем, как они начнут.

Ремень для Дивона. Стул для Уилли.

Когда отец отбрасывает выпивку и берёт с дальней полки флакон духов — помахивает им и объясняет, как всякий раз, что это тот же аромат, что носила их мать, — Дивон и Уилли понимают: ужас начался. Теперь обратного пути нет. Как всегда — нет никакого выхода и никакого способа забыть. Это — всё это — никуда не уйдёт. Он выжжет это в их душах, заклеймит глубоко — как шрам, которым оно и является.

Он первым хватает Уилли — поднимает рывком за запястье. Смеясь, он льёт духи на мальчика, пока тот весь не пропитан ими. Задыхаясь и кашляя, Уилли валится рядом со стулом.

Дивон не двигается на помощь. Он давно усвоил: наказание за такие отступления куда хуже того, что и так запланировано. Кроме того, он и Уилли оба знают: отец, наверное, всё равно когда-нибудь убьёт их — что однажды он не сможет остановиться, и они умрут здесь, в этом ужасном старом подвале.

Отец ставит пустой флакон духов и снимает ремень со спинки стула. Пряжка мерцает оранжевым мгновение — потом металл приобретает тёмный странный оттенок.