Пока Уилли взбирается на стул — становится на колени и кладёт верхнюю часть туловища на спинку вместо ремня, лицо в нескольких сантиметрах от догорающей свечи, — Дивон встаёт и лицом к стене. Готовясь к боли, он знает: единственное утешение в том, что к тому времени, как отец закончит с ним и снова обратит внимание на брата, он будет без сознания.

Он чувствует, как свитер сходит с него — поднимается через живот и грудь, цепляется за голову и затем падает. Но глаза по-прежнему закрыты. Даже когда возникает страх оказаться обнажённым по пояс — ужас быть увиденным таким, каким он видит себя: уродливым и рыхлым и слабым. Сквозь вуаль смущения он думает: Как отвратительно я должен выглядеть, насколько омерзительно. Она, должно быть, потрясена и шокирована этой ужасной кляксой, сидящей перед ней.

Но Бри ничего не говорит. Вместо этого её руки повсюду на нём — трогают, сжимают, поглаживают, — и удовольствие захлёстывает его, на мгновение отменяя смущённую нервозность. Между поцелуями с его губ срывается мягкий стон.

— Пойдём в спальню, Дивон, — шепчет она ему в ухо. — Сейчас — пойдём со мной сейчас.

Он поворачивается к спальне — и открывает её обнажённую спину.

Ощутимое изменение воздуха останавливает его. Возбуждённый ритм дыхания Бри обрывается резким и внезапным вдохом — слышимым вздохом.

— Боже мой, — говорит она — снова шёпотом.

Дивон открывает глаза и откидывается на диван. — Прости, я… — Он хватает свитер и быстро набрасывает на грудь. Его спасли. — Знаю, что это ужасно выглядит, что я ужасно выгляжу, я…

— Нет, не надо — я… мне жаль, я не знала, я… — Дрожащие руки Бри прикасаются к щекам. — Твоя спина — это твой отец сделал?

Он кивает. Знает, как это выглядит — хотя сам видел много лет назад: нужно встать спиной к зеркалу, потом повернуться и скрутить шею, — лишь чтобы увидеть сеть толстых шрамов — полосы, хлыстом вбитые в плоть; вздувшаяся белая ткань, как раздутые вены, крест-накрест на торсе. Дивон натягивает свитер и смотрит в пол.

Бри касается его руки.

— Как он мог так поступать?

— С Уилли он делал не лучше, а порой хуже.

— Но почему? — Она моргает — слеза медленно катится по щеке.

— Потому что наша мать была единственным человеком, которого он когда-либо по-настоящему любил. Потому что ненавидел меня за то, что я убил её в день своего рождения. Потому что мы с Уилли были там вместо неё — на её месте, — и он не хотел нас. Мы были лишь тем, что осталось после неё.

— Он был чудовище.

— Да, — говорит Дивон. — Был.

Как и я. Как и ты.

Её рука по-прежнему лежит на его; она медленно водит большим пальцем по его коже.

— Я никогда не пойму эту жизнь, — говорит она тихо. — Даже когда мне мерещится понимание, намёки на то, что такое жизнь и о чём она в действительности, — ни один из них не длится достаточно долго, чтобы я успела полностью его осмыслить.

Дивон смотрит ей прямо в прекрасные глаза, погружается глубже — пока не достигает места, далёкого от этой квартиры и от ужасных воспоминаний, гнездящихся в уме; до глубокой и обширной части души Бри Харпер, где обитает её собственный кусочек вечности.

На этот раз взгляд Дивона пленяет её.

Говоря, он делает это медленно, вдумчиво. — Это как ночью: льёт дождь, по темноте движутся машины и фары. Всё блестит и влажное — и такое новое. Нетронутое, понимаешь? Живое. Всё выглядит живым. И на мгновение весь мир обретает смысл — всё складывается. Ты знаешь это. Видишь это так ясно. А потом это исчезает.

Бри вздыхает, медленно проводит руками по бокам наверх — ладони ложатся на грудь; потом опрокидывается на спинку дивана, будто поверженная. — Пойдём в спальню, Дивон.

— Я знаю, кто ты такая, — говорит он, и тяжесть в его паху убывает.

Она выходит из транса — но молчит.

— Кайл знал, кто ты, — продолжает Дивон. — Он знал, прежде чем умер, прежде чем ты заманила его к смерти.

— Заманила его? Что ты говоришь?

— Но меня ты не можешь заполучить. Ты не можешь меня уничтожить.

Её глаза сужаются. — Зачем мне тебя уничтожать?

— Ты не можешь меня поймать, потому что я могу тебе противостоять. — Он улыбается — сила и решимость, ясность ума возвращаются. — Моя боль делает это возможным. В её красоте — та сила, что позволяет мне бороться с тобой.

— В боли нет красоты, Дивон — только скорбь.

Он выпрямляет свитер — разглаживает его по животу. — Тебе не нужно лгать мне, Бри. Не мне.

— Ладно, слушай, я не знаю, кем ты меня считаешь, но я — просто обычный человек с жизнью и работой, с мечтами и разочарованиями — как и все.

— Кайл посмотрел в тебя перед смертью, и он…

— Кайл, по всей видимости, был довольно болен. Он прыгнул с крыши.

— Ты не вписывалась в картину — вот что он сказал.

— Не вписывалась? Что это вообще значит? О чём ты говоришь?

Дивон небрежно ведёт руку по дивану к своему пальто. — Ты не та, за кого себя выдаёшь. Я знаю правду.

Выражение Бри меняется с растерянности на страх. Она отодвигается от него — встаёт, нервно приводя в порядок волосы и одежду, как будто стирая все его следы.

— Я, очевидно, допустила ошибку, я… думаю, хотела бы, чтобы ты ушёл.