— Ну, слушай, это только раз скажу. — С томным вздохом Барри встаёт и трёт глаза. Он намного выше Дивона. — Всё вот это, — говорит он, кивая в сторону остальной части квартиры, — касается только нас с Уилли. Это наше дело — чужого не касается. Я перед кем попало не объясняюсь. Но поскольку ты мне нравишься — скажу тебе вот что. Уилли вышла из берегов и не уважила меня — значит, получила что заслужила. Всё просто.

Дивон делает шаг ближе.

— Не пытайся быть героем, — говорит Барри. — Ты не создан для этого, детка. Господи, ну посмотри на себя, мужик. Что ты сделаешь — подерёшься со мной?

— Спаси меня, — говорит Дивон чуть выше шёпота.

Барри поднимает бровь.

— Что?

— Спаси меня, — говорит он, голос скрученный эмоцией. — Спаси нас.

— О чём ты?

— Разве не проще — спасти? Разве не проще, чем причинять боль?

— Ладно, понял. Это какая-то психологическая реверсивная пацифистская хрень, угадал?

— Нет. Не угадал.

Полностью одевшись, Барри хватает пальто со стула и скользит в него, глаза не сводит с Дивона.

— Мир — жестокое место, Диг-мэн. Вы с Уилли по жизни как два маленьких ребёнка, забившихся в угол. Это и есть ваша проблема. Жалко. Попробуй отрасти яйца.

Дивон убирает одну руку из кармана пальто и держит её вдоль бока. — Ты когда-нибудь бывал в том углу, Барри?

Тот пытается рассмотреть, что Дивон держит в руке.

— Что у тебя там?

— Ты знаешь, кто я?

— Головная боль в моей заднице?

— Thanatos Kataskevastis.

— Будь здоров.

— По-гречески. Первые следы моего рода обнаружены в Древней Греции.

— Твоего рода?

— Создатель смерти.

Молоток попадает Барри в щёку — издаёт странный металлический звук при ударе о кость. Голова дёргается назад и в сторону, и с выражением замешательства и шока он пошатывается, трясёт головой, потом прикасается к лицу — словно убедиться, что оно на месте. Его нет.

Широкой дуговой траекторией Дивон бьёт снова — на этот раз по другой стороне лица. На обратном замахе попадает Барри по подбородку: третий удар отправляет того в тумбочку. Лампа рушится на пол, Барри хватается за лицо обеими руками, ударяется плечом о стену — потом падает.

— «Хотя по природе своей меланхоличный и ненасильственный, — бормочет Дивон, переступая через куски лампы и снова поднимая молоток, — при определённых условиях это существо также способно на сознательную опасность и крайнюю нестабильность».

Барри говорит что-то невнятное и в головокружении тянется к тумбочке, прежде чем Дивон опускает молоток на его предплечье — с отчётливым треском ломает кость. Барри издаёт хриплый стон из самых недр — прижимает руку, переворачивается на бок и сворачивается в позе эмбриона; по его скулам уже расходятся тёмно-синие кровоподтёки.

Дивон садится верхом, рисует в воображении, как разносит череп Барри до пенистой каши.

Со странно прекрасным ритмом он размахивает молотком туда-сюда — бьёт Барри снова и снова; вскоре удары сопровождает влажный чмокающий звук. Кровь брызжет на лицо и шею Дивона, но он продолжает — методично, целенаправленно — туда-сюда, туда-сюда. Это приносит удовольствие.

— Не убивай его. — Голос Уилмы звучит где-то в нескольких милях.

Он смахивает кровь с глаз и прячет молоток обратно в карман пальто. Дивон смотрит на упавшую фигуру мгновение — и то, что он сделал, начинает доходить до него. Дрожа, он пятится.

— Он мёртв? — спрашивает Уилма.

Дивон оглядывается на неё. Она по-прежнему сидит на полу, смотрит в пространство.

— Он мёртв?

— Кажется.

Хотя в Барри мало, труп при собственном весе на удивление тяжёл. Взяв его под мышки, Дивон каким-то образом умудряется дотащить его до кровати, не упав. Барри шлёпается на матрас — тряпичная кукла, брошенная и окровавленная. Кровоподтёки по скулам и щекам уже стали хуже; кровь сочится из уголка рта и из множества ран по всему лицу и голове. Дивон смотрит в окно, отдышиваясь.

Квартал снаружи — не что иное, как замёрзший город-призрак. Там.  Слова повторяются в голове. Там.

Запахи… звуки… воспоминания… крики… лицо отца…

Дивон опускается на пол рядом с Уилмой. Он чувствует, как рассыпается изнутри — из такой глубины, что не может этому помешать. Как кровь в венах — там у него нет власти, он не способен ничего контролировать.

— Мне так холодно, — говорит он. — Уилли, мне так холодно.

— Иногда хорошо быть холодным. Это напоминает, что мы живы.

Повернувшись и посмотрев на него — с синяками и порезами, — Уилма начинает плакать.

— Прости. Господи, мне так жаль, я прости, я так жаль, я прости.

— За что, дорогой?

— Я не выдержу, Уилли. Я не могу.

— Всё хорошо. Правда, всё хорошо.

— Я не знаю, что делать. Не думаю, что когда-нибудь знал.

— Закрой глаза и живи жизнью, Диг. Живи своей жизнью.

— Нет больше никакой жизни.

— Тогда приляг сюда со мной и отдохни.