— Мы жили в маленьком доме на тихой сельской улице, — говорит Никки — смотрит в окно за плечом Дивона, в её накрашенных и смазанных глазах вдруг вспыхивает отстранённость. — У нас было только двое соседей, между домами было много места — пара акров или больше, — так что почти как без соседей вовсе. Моя комната была наверху, окна выходили на улицу. Когда я училась в старших классах, я раздевалась у окна — просто для кайфа, чтобы понять, что будет. Я делала это раз двадцать, наверное, — и знаешь что? Никто ни разу не обращал внимания. Машин по улице ходило мало — она была такая укромная, — но даже когда изредка кто-то проезжал, они меня не видели. Я часами стояла голая у включённого окна, просто думала. В доме было тихо, снаружи никого — только небо, усыпанное звёздами, — и я убеждала себя: где-то — может, даже в одном из тех домов — кто-то смотрит, кто-то видит. И когда я делала вид, что он видит, вот тогда я это чувствовала. Вот тогда я чувствовала себя живой. — Напряжённая улыбка подёргивается на её лице. — А потом однажды машина действительно остановилась. Сначала проехала мимо — но стоп-сигналы быстро загорелись, и машина дала задний ход, припарковавшись прямо перед домом. Было уже очень поздно, родители спали, и кроме моей комнаты весь дом был тёмным. Но водитель всё равно выключил фары. Наверное, заблудился или что-то — кто знает, — по той дороге никто не ехал, если не знал куда или не свернул случайно. И всё же это было так странно: впервые мне не нужно было гадать, не нужно было воображать, что кто-то видит меня — далеко-далеко. Кто бы ни был в той машине — он видел меня, видел прямо сейчас; и кем бы он ни был, он должен был смотреть — точно так же, как я должна была ему показывать. Блин, мне было семнадцать, и я стояла на свету, пока какой-то незнакомец, которого я не знала и не видела, смотрел на меня. Я ничего не делала — просто стояла. Несколько минут спустя фары снова зажглись, и машина уехала. Я её больше никогда не видела. Но даже после того, как она уехала, я зачем-то ещё осталась у окна. Я всегда думала: когда это случится — когда я буду точно знать, — это будет самым эротичным переживанием в жизни. Нет. Я немного возбудилась, но это было что-то большее. В этом было что-то духовное, и после некоторого времени ночь изменилась. Она стала жидкой, понимаешь? Разливалась по мне и двигалась внутри, как кровь, — удерживала меня живой и связанной с… чем-то. — Она убирает остатки кофе в сторону, делает последнюю затяжку и тушит сигарету в пластиковой пепельнице. — Когда я снова осталась одна и должна была гадать — видит ли меня кто-нибудь, — всё вдруг обрело смысл. Там был кто-то, я была уверена; кто-то, кто видел меня. Меня. Это было нисколько не грязно. В этом была красота, чистота — которую мы не могли коснуться вполне, — но она была там, плыла в ночном небе между нами. И это имело значение. Я это чувствовала. Это имело значение.

Дивон закрывает глаза. Из темноты выступает точка света — медленно растёт, становясь ярче, сильнее — и наконец превращается в Никки, стоящую у окна.

— Эта история вас тревожит? — спрашивает она.

— Нет.

— Вас заводит?

— Нет.

— Тогда что?

— Это заставляет меня чувствовать, что я вас знаю. — Он открывает глаза — видит её сидящей напротив. — Заставляет меня чувствовать, что я понимаю.

— И вы понимаете?

— Да, кажется.

Никки взвешивает это некоторое время.

— Я никому раньше не рассказывала.

— Почему рассказали мне?

— Не знаю.

— Я польщён, что вы мне рассказали.

— Теперь вы расскажите что-нибудь. Что-нибудь, чего вы никому не говорили.

После долгого молчания он говорит:

— Мне стыдно.

— За что?

— За всё.

Никки переставляет ноги на пол. — Вы хотите переспать со мной, Дивон?

Он уставился на неё.

— Что?

— Вы хотите переспать со мной?

Ветер завывает, будто приходя на помощь, — и здание трясётся и скрипит под натиском. Где-то вдалеке, вплетённое в ветер, — что-то ещё, что-то большее. Дивон встаёт, смотрит в окно.

— Вы слышите это?

— Ветер? Ну конечно.

— Нет, слушайте. Внутри ветра — вы слышите?

Никки хмурится.

— Внутри ветра?

Ты уже слышал?

— Это она, — бормочет он.

— Кто?

— Мне нужно идти.

Никки встаёт — движется к нему, потом останавливается.

— Слушайте, я не хотела вас напугать, ладно? Мы можем просто повисеть и поставить пластинки, если хотите. Я чувствовала уязвимость или что-то там, и была эта связь, и я…

Он оглядывается на неё.

— Господи, вы в порядке?

— Нет.

Она прячет руки в карманы и покачивается назад на каблуках, как нервный подросток.

— Вы хотите остаться?

— Да, — шепчет он. В голове он снова видит её у того окна: голую и одинокую. Но она была не одна. Она никогда не была одна. И он там тоже. — Но не могу.

Плечи Никки опускаются, осанка слабеет — словно из неё вышел весь воздух. Руки вываливаются из карманов и безжизненно свисают по бокам.

— Тогда убирайтесь, — говорит она.

— Мне жаль, я…

— Убирайтесь.

— Никки, я знаю, как это…

— Убирайтесь отсюда!

Её крик замораживает его — швыряет обратно в тёмный, пугающий лаз, где она — призрак за далёким стеклом, призрак, так и не доступный ему. Как всегда было. Как всегда будет.

Глава двенадцатая

Телефон в квартире звонит — как он и знал, что будет. Взбежав по лестнице в надежде успеть, он задыхается, когда влетает на кухню и срывает трубку со стены.

— Да?

— Диг?

Уилли — не Бри. Сердце уходит в пятки. Он узнаёт интонацию её голоса — знает его слишком хорошо.

Помоги мне, Диг. Помоги мне.

— Что случилось?

— Ты можешь приехать? Я…

— Скажи, что случилось.

Что-то задевает трубку — сквозь соединение слышится скрежет. — Мне очень нужно тебя видеть, — говорит она, потом высмаркивается. — Пожалуйста, дорогой. Пожалуйста.

— Уже еду.

Линия обрывается — в трубке гудки. Дивон остаётся на месте, прижав трубку к уху, рука так крепко её сжимает, что дрожит вся рука.

Миссис Рого всё ещё нет дома. Рождественская ёлка в её окне не светится. Нет запахов стряпни, нет колядок, нет звуков движения или признаков жизни в квартире под ним. Она даже убрала свой дурацкий керамический Санта-Клаус с крыльца. Дивон никогда прежде не осознавал, как привычен ему всей этот уют. Где же она с Шницелем подевалась? Ветер рыдает, призывает его. Или это снова жестокие насмешки баньши из-под льда и снега?