Дивон замечает: пока она была на кухне, она сняла куртку, обувь и носки — теперь на ней поношенные джинсы и серая безрукавка-толстовка с надписью: «Университет иди-на-хрен-yourself» [«Университет иди-нафиг»]. Несколько тёмных татуировок украшают её руки — и разноцветный пучок волос в обычном состоянии, а не в своём фирменном торчащем виде. Она опускается в большое квадратное кресло, которое, кажется, когда-то было частью секционного дивана, и подбирает ноги под себя. Ногти на ногах покрашены тем же чёрным лаком, что и на руках.

— Спасибо, — говорит он, поднимая стакан для демонстрации, прежде чем сделать глоток. Кофе резкий, крепче, чем он привык.

— Что с вашим пальцем? — спрашивает Никки, кивая на его руку.

Дивон смотрит на него мгновение. Пластырь ещё выглядит свежим.

— Не знаю.

— Не знаете?

— Мозоль, наверное, — говорит он. — Верхний слой, видимо, содрался — всё сырое. Постоянно заклеиваю — а оно не заживает.

Чтобы выиграть время, Дивон пьёт ещё кофе.

— Чем вы вообще занимаетесь? — спрашивает она.

— Сейчас на инвалидности.

— Что, псих или типа того?

Он чувствует, как краснеет.

— Работаю над некоторыми вопросами.

— Блин, займите очередь. Хоть нормальные таблетки получаете?

Дивон неловко улыбается.

— Вы работаете вон в том клубе, правда?

— Ага, «Каплинс». Бывали там?

— Нет. Проходил мимо — там живёт моя сестра.

— Это типа клуб для пар-свингеров, но в основном там просто куча озабоченных лохов, пьющих дорогое пойло и ищущих, кому дать пососать.

— Чем вы там занимаетесь?

— Барменю. — Она делает глоток кофе. — Обычно топлес.

Дивон изо всех сил сохраняет нейтральное выражение.

— Круто.

Она разражается лающим смехом, который быстро переходит в кашель. Никки лечит это, закуривая сигарету.

— Вы ничего, Дарби.

— Это, э-м, Дивон.

— Блин.

— Не страшно — имя нестандартное.

— Это точно. То есть, не обижайтесь, но о чём вообще думали ваши родители?

— Это имя деда со стороны матери, — объясняет он. — Она хотела, чтобы его имя жило, — и дала мне.

— Отлично, спасибо, мам. — Она делает глубокую затяжку, запрокидывает голову и выпускает струю дыма к потолку. — Короче, прости — мы соседи вечность, а я не знаю твоего имени.

— Вы сами отсюда?

— Чувак, никто отсюда изначально. Семья давно переехала в Пенсильванию, а я родилась и выросла в маленьком городке примерно в получасе езды отсюда.

Дивон медлит — кофе едва не касается губ. Опускает стакан. Ему хочется спросить название её городка — но он не делает этого. Не может объяснить почему. Вместо этого говорит:

— Я тоже.

— Обожаю маленькие городки, — фыркает Никки. — Сбежала при первой же возможности после восемнадцати. Рванула в Лос-Анджелес на какое-то время — не сложилось, оказалась здесь. Что поделать, правда? Всем надо где-то осесть.

Дивон изучает стену — разглядывает постеры к фильмам.

— Я немного фанат кино, — признаётся она. — Вы любите кино?

— Я больше всего люблю старые фильмы. Я не должен был их смотреть, но тайком смотрел поздно ночью, когда был маленьким. На одном из старых УВЧ-каналов была передача, которая показывала классику каждую субботу вечером в десять, а в полночь переходила на старые Б-фантастику и ужастики — вроде «Геракла против лунных людей».

— Заткнись! — Она хлопает по подушке рядом с собой. — Я смотрела этот канал! Там был такой тип в плохом парике и дешёвом смокинге, который их представлял, правда?

— Он самый. — Дивон останавливается на одном конкретном постере к фильму. На нём разнообразие цветов, изображённых в виде серии маленьких точек, сложенных в узоры, образующие мужское лицо вверху плаката и женское внизу. Оба лица кажутся встревоженными.

— «Альфавилль», — говорит Никки. — Жан-Люк Годар.

Он качает головой.

— Иностранный фильм, очень хороший. В маленьком арт-театре у клуба его иногда показывают. Я знаю там одного капельдинера. Он подарил мне постер, когда там шёл этот фильм в последний раз. — Никки удобнее устраивается в кресле, чтобы тоже видеть постер. — Там история про межгалактического тайного агента, который едет в город на другой планете, где огромный фашистский компьютер всем управляет. Такая оруэлловская штука — правительство всё контролирует, у людей нет никаких прав, и им всё равно. У всех полно секса, но без смысла — потому что людям запрещено иметь чувства. Если они проявляют эмоции — компьютер их убивает.

Дивону почти слышится голос отца, выговаривающего Уилли за проявление чувств.

Не будь таким бабой.

— Никаких эмоций, — бормочет он.

— Даже любви.

Папочка, не надо.