— Мы все занимались сексом без любви, правда? — Не дожидаясь ответа Дивона, она говорит: — Но это как лотерея или Вегас. Знаешь, что, скорее всего, не выиграешь и шансы против тебя — но всё равно идёшь, потому что есть шанс. Один шанс — вдруг повезёт и сорвёшь куш. Может, один из этих разов — не просто секс. Это будет любовь. — Она затягивается сигаретой и выдыхает через нос. — Но в «Альфавилле» нет даже шанса. Судя по тому, что происходит, Годар, наверное, был прав. Свободную мысль уже пытаются запретить — эмоции вряд ли за ней отстанут. Представь, если бы мы могли плакать, смеяться или чувствовать только с разрешения правительства?

— Кто победил? — спрашивает Дивон.

— Что имеете в виду?

— В фильме — кто победил?

Никки опускает взгляд — делает глоток кофе.

— Никто не победил.

Порыв ветра сотрясает здание.

— Иногда я ощущаю себя Лемми Каутионом, — говорит она, а потом, поняв, что он не знает, кто это, объясняет: — Главный герой «Альфавилля», тайный агент. Чувствую, будто я из другого места — может, из Аутлэндс, как и он, — и застряла в этом безумном городе, где ничто не имеет смысла и ничто не реально и не такое, каким кажется — потому что то, чем всё это и мы должны были быть, ушло так давно, что, может, этого вовсе никогда и не было. Понимаете, что я имею в виду? Как будто мы под контролем чего-то большего и просто ходим во сне сквозь время — отмечаем дни, пока не получим ответы, хоть какую-то подсказку, о чём всё это вообще.

Дивон пьёт кофе — надеясь, что она продолжит. Никогда раньше он не думал о Никки ни в каком значимом ключе. Она всегда была чудаковатой соседкой с дикими волосами и безумными нарядами — и вдруг обнаружила себя как полноценного человека: с умом и эмоциями, с душой. Ожидал ли он чего-то меньшего? Ауру одиночества под её яркой бравадой он всегда инстинктивно ощущал — может, именно поэтому она его завораживала, почему он чувствовал к ней что-то вроде родства — пусть и на расстоянии. Теперь, с возможностью увидеть её такой, какая она есть на самом деле, Дивон понимает: у неё много тех же невольных взглядов или неловких манер, которые он иногда ловит у себя — сигналов о дискомфорте в собственной шкуре, о неудобстве с собственным существованием. Это боль не снаружи, а изнутри — недуг, которым управляют, но никогда по-настоящему не вылечивают.

— «Какова привилегия мёртвых?» — произносит она, цитируя «Альфавилль». — «Больше не умирать». Круто, правда?

— Может, всё это миф, — предполагает он.

— Жизнь слишком болезненна, чтобы быть басней. Приятная мысль, впрочем.

Под пластырем ноет палец. Дивон прижимает его к боку стакана с кофе, пока не чувствует тепло и боль не отступает.

— Не знаю, — говорит он. — Некоторые басни бывают жестокими. Помнишь сказки из детства?

— Стараюсь не вспоминать. — Она качает головой и проводит рукой по волосам — взбивает их пальцами. — Когда я жила дома, жизнь моя была такой скучной и никчёмной, что я буквально сидела и придумывала разные штуки — только чтобы сделать её интереснее. Что это за жизнь, если тебе приходится постоянно придумывать что-то, лишь бы напомнить себе, что ты ещё жив?

Ветер снова хлещет по зданию — сила нарастает.