Воскресенье. Слово повторяется в голове снова и снова. Воскресенье.  Церковный день — когда они с Уилли были детьми. Сами они не ходили, но отец ходил — или по крайней мере так говорил, объявляя куда уходит каждое воскресное утро. И пока он был там, якобы ища отпущения грехов, его сыновья расплачивались за них.

Как всегда, Дивон борется с воспоминаниями, — но сейчас они сильнее обычного, мощнее, цепляются за него и отказываются отпускать. Он начинает потеть.

Он хорошо помнит тот подвал: низкий потолок, цементный пол — прохладный и чуть влажный под голыми ступнями. Но главное — участок прямо под кухней, где полный подвал переходил в лаз и где цемент сменялся землёй.

Дивон вспоминает кота Гомера — тот сидел снаружи на траве, смотрел на них через узкое подвальное окошко такими задумчивыми глазами.

Прости , казалось, говорили они. Я бы спас вас, если бы мог.

— Гомер был послан к нам Богом, — мечтательно говорит Уилли — плывёт куда-то в и из сознания. — Стоит только посмотреть ему в глаза, чтобы это понять. Все тайны вселенной заперты в этих глазах — только никто не видит, никто не понимает.

— Как ты до сих пор веришь в Бога?

— Как ты можешь не верить?

Лицо Уилли удивительно бледное, глаза закрыты, но под веками быстро движутся — единственный признак жизни.

— Расскажи мне историю, — говорит Уилли, слова тянутся. — Расскажи мне историю, Дивон.

— Какую историю?

— Любую — приключение, или историю о любви, или фантазию — что угодно.

Лёгкий сквозняк проходит по лазу — просачивается сквозь щели и зазоры в лепнине и старом деревянном каркасе, краска вокруг крошечного окошка — потрескавшаяся, облупившаяся. Дивон улавливает слабый запах еды. Готовят — жарят на гриле — где-то вдали, восхитительные ароматы несёт ветер — лишь для того чтобы они умерли в этом ужасном месте. Музыка… слышит ли он тоже музыку?

А потом — паника. Глаза открываются — к трубам и паутине в нескольких сантиметрах от лица, земля под ним то рыхлая, то твёрдая одновременно, запах земли смешивается с запахом хлорки от стиральной машины на другой стороне подвала; тело извивается — пытается двигаться, вырваться из этого замкнутого пространства, из этого гроба, из этой могилы. Тело дёргается, будто в судорогах, — но попытки двигаться бесплодны. Вытащи меня, вытащи меня, пожалуйста, вытащи меня — я не могу двигаться, не могу дышать, не могу выдержать — пожалуйста, вытащи меня, я не могу двигаться, не могу двигаться, я…

Движение — вот что возвращает его, — бокал кофе в руке, мнимая безопасность квартиры, окно перед ним, снег и лёд и улица внизу.

Бокал в руке дёргается — почти расплёскивается. Осторожно поставив его, он сжимает кулаки до прекращения дрожи. — Дыши, — шепчет он. — Дыши.

Через окно он замечает мусорный пакет у бордюра — сосредотачивает на нём взгляд, пока воспоминания не уходят. Вывоз мусора сегодня не предусмотрен — зачем было класть пакет? Пакет в безупречном состоянии и не засыпан снегом, значит, его положили туда совсем недавно.

Он присматривается.

Пакет начинает двигаться. Вернее, что-то внутри него начинает двигаться — пластик то выпячивается, то резко вздрагивает в разных местах.

Дивон влезает в куртку и бежит к двери.

Сбегая по ступенькам крыльца к бордюру, он поскальзывается под ногами и падает — тело катится по снегу и скользит по льду, пока не останавливается в нескольких сантиметрах от дороги.

Он лежит так мгновение — на спине, вне сил, — над ним растянулось тусклое серое небо. Сердце гулко стучит. С трудом Дивон встаёт на четвереньки. Острая боль пронизывает поясницу — и быстро стихает. В остальном он, кажется, цел. Он стряхивает снег с брюк и куртки, потом самосознательно оглядывается. Никто не видел. Никто не заметил. Никому нет дела.

Внезапно вспомнив, зачем вообще бежал, Дивон подходит к мусорному пакету, опускается на колени и разрывает его.

Бумаги… гнилая еда… листовки и выброшенная корреспонденция… кофейная гуща…

Он смотрит в мусор. Глаза щиплет — может, от холода. Где-то глубоко внутри он чувствует, как что-то рвётся.

— Эй.

Посреди улицы в надвинутой куртке стоит Никки, огромная чёрная сумка с черепом и костями на плече. В привычных сапогах-великанах на этот раз не видно — вместо них неуклюжие чёрные шнурованные ботинки. Глаза вопросительно моргают из-под капюшона; паучий макияж вокруг них в сохранности, но смазан — будто она спала в нём.

— Привет, — говорит он бесцветно.

— Что вы делаете?

— Просто… не знаю, я… — Он кивает на мусор.

— Кто-то его сюда выбросил?

— Да, я просто собирался подобрать.

Никки заканчивает переходить улицу и встаёт рядом с ним и с тем, что осталось от пакета.

— Не верю своим глазам. — Она нагибается и пытается зажать разрыв. — Помогу вам.

Вместе они несут пакет и его содержимое в переулок между домами и выбрасывают в один из мусорных баков. Дивон замечает запах сигарет и пота.