Как он и ожидал более кочевую по характеру квартиру, Дивон также ожидал одного из своих обычных неловких и тревожных разговоров, как только сюда доберётся. Но ни того ни другого. На самом деле он не может вспомнить, когда был так расслаблен в новой обстановке или ситуации с незнакомым человеком. И всё же лёгкость, с которой Бри движется, говорит и взаимодействует с ним, вызывает смешанные чувства. Он доволен, но не уверен. Можно ли ей доверять? Зачем она так добра к нему?

— Кажется, я стала слишком глубокой и серьёзной, — вдруг говорит Бри, отталкиваясь от стойки. — Иногда я такая зануда.

— Совсем нет — приятно для разнообразия поговорить по-настоящему.

Она допивает вино и ставит бокал на стол с видом, указывающим на дальнейшие размышления над этим вопросом.

— Да, правда ведь? — С быстрым разворотом она открывает холодильник, извлекает с верхней полки две миски с салатом. — Ну, давайте есть.

Они садятся друг напротив друга и едят в относительной тишине. Когда говорят — о мелочах. Музыка тихо звучит из другой комнаты; за стенами свистит ветер; время от времени сквозь всё это просачиваются звуки соседних людей и вещей в доме.

— Очень вкусно, — говорит ему Дивон.

— Рада, что нравится. — Бри наливает им ещё вина. — Так расскажите мне о себе.

Он роется в памяти, пытаясь вспомнить их предыдущий разговор в кофейне и что уже рассказал.

— Особо нечего рассказывать.

— У вас есть семья?

— Одна сестра — живёт здесь, в городе. А у вас?

— Я единственный ребёнок. С родителями я вижусь нечасто — они вышли на пенсию и живут в Майами. — Бри жуёт листья салата. — Должно быть, приятно иметь сестру.

— Да, приятно.

— Что с вашими родителями?

— Они умерли, — говорит он, немедленно пожалев, что не сформулировал деликатнее.

— Мне жаль.

— Не нужно — они ушли уже давно. Отец — пятнадцать лет назад, мать — ещё раньше.

— Это, должно быть, было ужасно.

— Не настолько, как можно подумать. Матери я не знал, а с отцом мы не были близки.

— Как жаль. — Она кладёт вилку и чуть отстраняется. — У меня с родителями всегда складывались неплохие отношения. Полагаю, мне повезло.

— Да. Мой отец меня ненавидел.

— «Ненависть» — сильное слово.

Он собирает вежливую улыбку. Что-то говорит ему продолжать, впустить её, рассказать то, чего он не говорил никому, — то, о чём едва позволяет себе думать. Он чувствует странную невозмутимость.

— Когда умерла моя мать, отец сломался. Она была для него всем. Её смерть его уничтожила — и он так и не оправился. Он ненавидел жизнь, ненавидел Бога и ненавидел мир и всех в нём. Но больше всего — меня.

— Как он мог ненавидеть собственного ребёнка?

— Он обвинял меня в смерти матери.

— Зачем же он стал бы вас обвинять?

Дивон аккуратно промакивает уголок рта тканевой салфеткой.

— Потому что именно я её убил.

Немного погодя, когда с салатами покончено и бокалы наполнены снова, они перебираются в холл. Дивон садится на диван. Вместо того чтобы выбрать кресло, Бри садится рядом с ним — совершенно непринуждённо. Он чувствует себя ребёнком в её присутствии, перенесённым в более невинные времена, когда близко сидящая девочка вызывала нервную испарину или смущённую неловкость. Эмоциональная реакция та же, — но физически он остаётся спокойным и раскованным.

Бри задаёт много вопросов. Дивон старается отвечать честно. Он объясняет, что мать умерла от массивного кровоизлияния при родах, и, хотя Бри искренне сочувствует, она кажется ему при этом странно заворожённой. Её, судя по всему, особенно интересует то, как это событие повлияло на уклад его семьи в дальнейшем. Дивон рисует точный, но достаточно широкий контур тех лет, воздерживаясь от полного раскрытия масштабов того, на что порой шёл отец.

— Боже, — говорит она. — Расти так, когда собственный отец обвиняет тебя в том, что и без того нужно было принять — потере матери при родах, — это… мне даже представить не могу. Детство твоё, должно быть, было ужасно несчастным.

— Непросто.

— Но ты всё же пришёл к пониманию, что смерть матери — не твоя вина?

— Когда повзрослел, стал лучше это понимать, — но что есть, то есть.

— Отец ещё как-то ещё обижал тебя, Дивон?

Он смотрит в бокал с мерло. — Слушай, я… почему бы нам не поговорить о чём-нибудь другом, ладно?

— Я не хотела тебя расстраивать. — Её рука касается его. — Знаю, мы знакомы не так долго, но я хочу, чтобы ты знал: всё в порядке. Лично мне всегда легче доверяться тому, кого не слишком хорошо знаешь. Может, это следствие образа жизни — с постоянными переездами, кто знает? Но я заметила: иногда это проще, и это может вести к более глубокими отношениям — из-за доверия. Я не хочу лезть не в своё дело и не хочу, чтобы ты чувствовал давление, но хочу, чтобы ты знал: можешь говорить со мной — здесь ты в безопасности, я никогда не предам твоё доверие. Никогда. Ладно?