Улица тихая, звуки соседних кварталов приглушены. Дивону это напоминает торговый квартал до открытия магазинов — как странно видеть место, которое должно быть ярким и людным, — вместо этого инертным и покинутым. Но здесь всё иначе, крайнее, смерть — а не сон. Здесь произошли катастрофические события, и это всё, что осталось, — здания как памятники чему-то некогда значимому, но ныне утраченному. Во всём этом есть что-то противоестественное, и всё же сам город противоестественен — синтетическое вторжение в мир духов и природы, переполненный существами, одержимыми строительством стен, дорог и бетонных громад, чтобы отгородиться от всего, что могло существовать здесь до них, или, возможно, чтобы даже саму перспективу того, что подобные вещи могут всё ещё существовать, делать абсурдной и невероятной. Как бы то ни было, это мёртвая зона, растерзанная конечность, чей выкуп за пределами даже внутренней красоты снегопада. Здесь теперь только кошмары — Дивон чувствует их, слышит, обоняет, даже ощущает на вкусе, вдыхая их с загрязнённым городским воздухом, ещё один канцероген в попутчиках.

Доходный дом давно заброшен. Ещё когда он делал здесь доставку, было ясно, что никто здесь фактически не живёт, — но здание тогда было в лучшем состоянии. С тех пор оно деградировало до степени, едва возможной, — окна заколочены и расписаны граффити, дверь тоже забита досками; истрёпанный оранжевый листок с объявлением о признании здания аварийным прибит к паре планок, крест-накрест перегораживающих то, что было когда-то входом. Дивон не мог бы попасть внутрь и осмотреться, даже если бы захотел. Но всё в порядке — в этом больше нет необходимости.

Баньши вышли поиграть. Они нашли его сами.

Снег продолжает идти, покрывая тротуары и нависая над зданиями, скрывая всё. Сквозь занавес хлопьев на крыльце доходного дома появляется мужчина. С лёгким кивком узнавания он спускается по ступеням на улицу.

Лишь когда мужчина подходит совсем близко, Дивон понимает, кто это. Как подходяще встретить его здесь, перед этим гниющим памятником мрачному. Он выглядит примерно так же, как и годы назад. Те же чёрные, напряжённые глаза, то же тёмное редеющее тёмя с проседью, та же бледная, рябоватая кожа и то же жилистое телосложение. Он даже помнит длинное пальто и шнурованные туфли «Флоршейм», которые тот носил почти каждый день, часы «Тимекс» с фальшивым золотым циферблатом на чёрном кожаном ремешке. Руки, пальцы, ногти, запястья — даже запах дешёвого одеколона — всё то же.

Дивон знает: следует испугаться, — но не боится.

Мужчина смотрит на него с аналитической отстранённостью.

— Ты не скажешь мне ни слова? — спрашивает Дивон.

— У меня мало времени. — Его голос не изменился. — Там, где я нахожусь, это похоже на тюрьму. Меня ненадолго выпускают.

— Мне следует жалеть тебя?

— Я не ищу твоей жалости. Мне просто нужно, чтобы ты слушал.

— У меня есть выбор?

— Как только услышишь, тебе придётся действовать. Ты больше не сможешь держать это в глубине.

— Почему? — спрашивает он с вызовом.

— Потому что я твой отец, вот почему.

— Мой отец мёртв.

— Я расплачиваюсь за свои грехи, Дивон — не думай, что нет. Мне не уйти от того, что я натворил. Огонь горит почти всегда, и пламя разрушает — но и очищает… в конечном счёте. — Он смотрит вниз по улице — что-то отвлекло его. — Больше не могу об этом говорить.

Желание наброситься на стоящего перед ним — неукротимо. Дивон хочет свалить его и бить снова и снова, пока лицо не превратится в неузнаваемую кашу. Хочет видеть его кровь и слизь и слюну, оставляющие следы на снегу, хочет слышать его стоны от боли и просьбы о пощаде. Он не знает, как нанести такое избиение, — но чувствует, как ярость и насилие нарастают в нём, ярость, которую он прежде позволял себе ощущать лишь крошечными дозами, прежде чем загонять обратно в пустоту, откуда она приходила.

— Я больше не маленький мальчик, сукин ты сын, — говорит он, сердце колотится. — Я мужчина. Ты видишь меня? Я мужчина.

— Тебе нужно вернуться назад и найти правду о том, как я умер, — отвечает его отец. — А потом всё исправить — понимаешь?

Впервые Дивон видит перед собой не просто плоть и кости — а всё, что за ними скрывается. Вместе с яростью приходит нечто непредвиденное — что оставляет его пристыженным и беспомощным. Он чувствует любовь. Может, и не к отцу, — но к тому, кем, как ему хотелось, отец мог бы быть, к тому, в ком он и Уилли так отчаянно нуждались. Тогда и сейчас.

— Бежать — это легко, сын.

— Не называй меня так.

— Найти правду и встретиться с ней лицом к лицу — вот в чём трудность. Вот где опасность. И поверь — ты в большей опасности, чем осознаёшь.

— Что мне делать?

Его бледные губы складываются в саркастическую усмешку.

— Вспоминай.

— Ты позаботился об этом уже давно.

Двигаясь прочь, отец — или что бы это ни было — быстро шагает к концу квартала, поворачивает за угол и растворяется в буране.

На снегу он не оставляет следов.