Считается, что впервые упомянутые в «Одиссее», эти существа, которых порой называют нимфами, а иной раз — демонами, прославились своей неземной красотой и чарующей песней. Пение сирен так обольстительно, что нередко заманивает моряков к скалистым берегам, где те терпят кораблекрушение и тонут. Чтобы избежать этого, Улисс однажды велел своей команде залепить уши пчелиным воском. Соблазнительницы, обладающие глубокими знаниями тайн и загадок жизни, сирены используют красоту вместо насилия, чтобы уничтожать тех, кто безвольно тянется к ним. Около 1400 года в Европе якобы на короткое время была поймана сирена. Поразительно привлекательная, она выглядела как человек, но таковой не являлась — она могла жить и в воде, и на суше. Сирены бессмертны — за исключением тех редких случаев, когда мужчина не подпадает под их чары. Когда это происходит, сирена бросается в море как способ спастись, но мгновенно превращается в камень.

Ему вспоминаются смутные кошмары… вспышки покрытого туманом океана…

Внезапный позыв помочиться поднимает Дивона с кресла. Проходя мимо кухонного стола, он замечает, как мистер Тиббс отрывается от остатков пиццы и благодарно мяукает — на усах жир и сыр.

Не потрудившись включить свет в ванной, Дивон встаёт над унитазом и мочится — слушает, как струя плещет в воду и отзывается эхом в кафельных стенах и полу. Короткий приступ головокружения приходит и уходит. На пустой желудок пиво ударяет прямо в голову. Вздыхая, он поворачивается и смотрит в левое окно. Прямо напротив, через узкое пространство между домами, — квартира Никки. Только одно окно выходит в его ванную, и за все годы их соседства, кроме особенно жарких и влажных летних ночей, он не может вспомнить, чтобы жалюзи на нём были чем-то иным, как не опущенными.

До этой ночи.

Хотя в её квартире горит свет, он почти ничего не различает, кроме пыльного комода и шкафа без дверцы. Тень движется по стене, пока он заканчивает мочиться. Он встряхивается, поправляет спортивные штаны и стоит в темноте, наблюдая, как тень медленно движется к окну.

Никки появляется в проёме с охапкой стирки в руках и бросает её на комод. Её голова ритмично покачивается — слушает музыку.

Дивон не спускает воду. Не двигается. Едва дышит, боясь — пусть и нелогично — что она каким-то образом услышит его сквозь здания и открытое пространство, сквозь ночь.

Наблюдение за тем, как соседка раскладывает по ящикам бельё, переносит его в Нью-Йорк — во все те давние годы.

Прямо напротив студии на втором этаже, которую они снимали с Лизой, стоял большой жилой дом, и вскоре после того, как они въехали, он начал замечать в одной из квартир женщину. Она была каким-то специалистом. Всегда хорошо одетая, работала по стандартному графику: уходила около восьми тридцати утра и возвращалась около пяти тридцати. Дивон был уверен, что у него нет ни лascivious [любострастного] умысла на эту женщину, ни какого-либо особого интереса к ней — он был безумно влюблён в Лизу. Но в том, чтобы наблюдать, как эта молодая женщина приходит и уходит, и размышлять о том, кто она и что из себя представляет её жизнь, было что-то завораживающее. Несколько раз он видел, как она возвращается с работы, быстро переодевается и снова выходит. Его часто занимал вопрос: почему она всегда одна? Она была весьма привлекательна, и всё же он никогда не видел её ни с кем — словно квартира была для неё отдельным, частным местом, отгороженным от остального мира. Иногда он пытался представить, что с ней стало. У них сложились странные отношения своего рода — она так и не узнала о его существовании. Она никогда не знала, что он есть, — и всё же он порой думает о ней по сей день. Сейчас ей за сорок. Живёт ли она ещё в том доме? По-прежнему одна? Жива ли она вообще?

Наблюдая за Никки, раскладывающей одежду, он думает о том, сколь многое происходит незамеченным. Кто знает — может, кто-то наблюдает и за ним в эту самую минуту, задаваясь теми же вопросами.

Другое воспоминание настигает его. Как-то несколько лет назад Уилма пригласила его на завтрак. Он опоздал из-за поручений и зашёл в телефонную будку позвонить ей — предупредить, что скоро будет. Стоя и ожидая ответа на другом конце провода, он поймал взгляд мужчины, проходившего мимо по улице. Дивон никогда прежде не видел этого человека и больше никогда не увидит, — но он сохранял зрительный контакт с ним, пока тот не исчез в толпе ближе к концу квартала. Было что-то в этом мужчине — что-то в его глазах, возможно грусть, — чего Дивон никогда не забывал. До сих пор он не знает, почему чувствовал потребность отвечать на взгляд незнакомца, — но казалось, что в тот момент это было правильным. Казалось, что это необходимо. Для них обоих. Эта странная краткая связь — вот она, и нет её. Была ли она значимой? Или просто случайностью, совершенно лишённой смысла? Или это был знак, ещё один фрагмент затейливой мозаики, охватывающей всю его жизнь, тщательно намеченный заблаговременно более великими и могущественными силами, которым суждено складываться постепенно со временем — никогда не вполне обретая смысл, пока мозаика не будет завершена?