Дивон подходит к раковине, открывает воду на секунду и плещет немного в лицо. Это отрезвляет его, возвращает. Он спускает воду в унитазе чисто для вида, потом выходит обратно в квартиру.

Уилма встречает его в облегающем чёрном безрукавном платье.

— Ширли Маклейн, — говорит она, принимая соблазнительную позу. — «Сладкая Чарити». Как тебе? Попала в точку или попала в точку?

Он кивает.

— В точку. Выглядишь хорошо.

— Хорошо — то есть…

— Хорошо — то есть красиво.

Она кокетливо улыбается.

— Я только шутила до этого. Я не хотела расстраивать тебя.

— Как я выгляжу, Уилли? Как я, по-твоему?

Она подходит к нему поближе и даёт условный объятие — так, чтобы не помять причёску, платье и макияж.

— Чудесно.

— Нет, серьёзно, я выгляжу нормально?

— Да! — Она выразительно машет руками. — Ты выглядишь блестяще, ясно? Милый, ты привлекательный мужчина, просто ты этого не осознаёшь. У тебя ещё очень чуткая душа. Женщины обожают такое в мужчинах, поверь мне.

Злой смешок вырывается из него.

— Да, все тёлки от меня без ума. Если облысевшая голова и пивной животик не зацепят, у меня всегда есть мужские сиськи и жирная задница, чтобы их добить. А если и это не поможет — могу ещё пустить в ход свою чувствительность.

— Зачем ты так унижаешь себя?

— Привычка.

— Ты просто боишься. — Она отходит, к туалетному столику. — Ты всё тот же испуганный маленький мальчик, каким был в детстве.

— Мы никогда не были детьми.

— Были. — Она берёт пульт. — Однажды. На недолгое время.

— Я не помню.

— Знаешь почему?

— А ты?

Она отвечает, крепко зажмурившись.

— Стоп, хватит. Просто… хватит.

Дивон опускает голову, стыдясь, что снова задел её.

— Прости.

Подпитавшись его извинением, Уилма откладывает пульт и идёт к шкафу за туфлями.

— Ладно, вот что я знаю, — говорит Уилма. — Ты так и не пережил Лизу. Ты даже не пытался с тех пор — а это было двадцать чёртовых лет назад, что для некоторых — целая жизнь. — Она находит пару чёрных туфель на шпильках и оборачивается к нему, каблуки свисают с её пальцев. — Ты никого не любил, кроме неё. Ни разу не позволил себе. Ты закрылся, потому что первые серьёзные отношения в твоей жизни — в позднем подростковом возрасте и в начале двадцатых! — не получились. Ну и пожалуйте на танцпол, Ча-Ча: большинство романов так и заканчиваются, особенно первые. Большинство перемалывают нас, выплёвывают и разрывают сердце. Они делают нас старше, чем мы есть, ладно? Но что ещё есть? Что есть вместо любви? Это всё, что у нас есть, солнышко. Больше ничего нет.

— Ты не права, — говорит ему Дивон, голос дрожит. — Я любил многих женщин. Я влюбляюсь постоянно. Иногда я чувствую столько любви, что не знаю, что с ней делать. У меня только любовь и есть, Уилли. Только вот кто-то должен же полюбить и тебя в ответ.

Уилма смотрит на него, глаза тёмные.

— Лиза была не единственной женщиной, которую я любил, — говорит он. — Она единственная, которая любила меня.

Молчание. Уилма надевает туфли и поправляет платье. Наконец, судя по выражению лица, хорошенько всё обдумав, она находит ответ. — Цитируя великую Хелен Хейз: «Есть только одно достоинство последнее — любовь». Что ещё тут скажешь, Диг?

— Мне надо идти.

Вернувшись к брату, она целует его в щёку.

— Хорошо проведи время на своём не-совсем-свидании. Если она хоть немного разбирается в людях, она увидит, какой ты замечательный, и мгновенно безумно в тебя влюбится. Просто будь собой. Ну, только чуть более жизнерадостным. — Она слюнявит палец и стирает след помады с его лица. — Если будешь свободен позже, заходи — поможешь нам наряжать ёлку, ладно?

Я буду любить тебя до последнего своего дня.

Шагая в сторону центра, Дивон вспоминает обещание Лизы, произнесённое столько лет назад — вскоре после того, как они вдвоём сбежали в Нью-Йорк. Они прожили в своей студии всего день-два и провели послеполудни в постели, запутавшись в одеялах, глядя, как иней покрывает окна, и слушая пульс города вокруг них.

Он думает о том, как она выглядит теперь, кем стала — сорокадвухлетняя. Наверное, вышла замуж, куча детей — а может, уже и внуки, — дом на Лонг-Айленде, минивэн на подъезде, мечты о карьере актрисы позабыты и далеки, как нарушенные клятвы.

Дивон годами рисовал себе её образ — как она качает ребёнка на руках или движется по просторному, безупречному и тщательно обставленному дому в сопровождении обаятельного и до боли красивого мужа; их жизнь вместе — картина Нормана Роквелла.

Я буду любить тебя до последнего своего дня.