Он не может точно сказать, сколько времени просидел, уставившись на телефон, — но прошло немало. Вещи изменились, день стал другим. Он это чувствует. Небо посерело, тучи потяжелели, что уменьшило свет в окнах и залило квартиру тусклым оттенком. Даже воздух, которым он дышит, ощущается иначе. Произошёл какой-то сдвиг в… чём-то.

Радиатор у стены дребезжит, когда в подвале включается котельная. Он представляет этого старого огра — приземистого, грязного и ржавого в тёмном подвале под ним, причудливый реликт минувшей эпохи. Подвал этого здания всегда вызывал у него беспокойство. В нём есть что-то жуткое — с цементными стенами, низким потолком, сырыми запахами и тёмными углами. Там нет ничего нового — только изгнанные вещи, запрятанные и забытые. Место, куда никто не ходит без необходимости. Он вспоминает подвал в доме, где вырос, — и узел мгновенно стягивается в животе. Дивон трёт глаза, пока воспоминания не отступают. Когда взгляд проясняется, он снова смотрит на телефон — будто силой воли внушая ему самому набрать номер.

Неужели у него есть подобная сила, о которой он и не подозревает?  Задаётся он вопросом. Не он ли как-то причинил бедной Никки её падение на улице? Это была его вина? Он подсознательно воплотил это в реальность? Он не хотел, чтобы она упала, — он просто беспокоился о ней из-за этих сапог.

В голове вспыхивают образы двух мужчин в костюмах, переходящих оживлённую улицу. Автомобиль сбивает обоих — одного перекидывает в воздух и через капот, он врезается в лобовое стекло. Другой оказывается прижат под передними колёсами — изуродованный, он кричит в окровавленной агонии.

Дивон часто моргает, пока всё это не уходит. Его кожа вдруг становится липкой и холодной. Как смерть или что-то близкое к ней.

Волна страха прокатывается сквозь него. А вдруг у него сердечный приступ?  Кажется, он читал где-то, что перед или во время сердечных приступов люди часто бледнеют и покрываются испариной. Он заставляет себя глотнуть, встаёт и прикладывает руку к груди. Сердце стучит об ладонь. Никакой боли в груди или давления, никаких ноющих плеч или боли, стреляющей по руке, — только яростное биение. Он болен? Может, это оно — он болен, и… рак, неужели у него может быть… может у него рак? Может, что-то внутри него больно — какой-то орган или что-то ещё. Может, что-то перестало нормально функционировать и заболело. Опухоль — у него могла быть опухоль, и он об этом не подозревает.

Словно по заказу, тупая боль пульсирует в животе.

Много лет назад, до того как он бросил курить, это был бы идеальный момент, чтобы закурить. После нескольких затяжек ему стало бы лучше — и всё же, думает он, а вдруг именно все те сигареты, что он курил тогда, теперь делают его больным. Может, это трава, которую он иногда курит сейчас. Может, она дала ему рак, который растёт внутри, распространяется и медленно разрушает его изнутри. Может, он в голове, поэтому он в последнее время не может ясно мыслить. Он представляет себе чёрную ткань внутри, тёмные и разложившиеся лёгкие и кишечник, видит вспышки того, как рвёт и испражняется кровью и калом.

Он зажмуривается, против нарастающей паники.

Дивон начинает молиться.

— Радуйся, Мария, благодати полная, Господь с Тобою, благословенна Ты между жёнами, и благословен плод чрева Твоего, Иисус. Святая Мария, Матерь Божья, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь.

Через несколько мгновений страх отпускает его.

— Спасибо, — тихо говорит он. Хотя Дивон — лapsed Catholic [отошедший от веры католик], человек не особо религиозный, он молится Деве Марии с раннего детства. Он всегда чувствовал к ней близость. Небольшая керамическая статуэтка Богородицы, которая у него с детских лет, по-прежнему украшает комод, обёрнутая чётками, принадлежавшими его матери. Это часто приносит ему утешение, но к молитвам Пречистой он прибегает осмотрительно — лишь когда чувствует острую нужду в Её небесном заступничестве. Она никогда не подводила его, никогда не игнорировала, и этот раз не исключение.

Он снова садится на край кровати.

— Что чёрт возьми, со мной не так? — спрашивает он пол. Ковёр здесь нужно бы почистить, думает он. Может, Уилма была права. Может, ему никогда не следовало бросать антидепрессанты. Или, может, ему нужно что-то ещё покрепче. Может, беспокоиться стоит не о физическом недуге, а о душевном. Он поворачивается и заставляет себя посмотреть в зеркало на задней стороне двери спальни.

Неужели я схожу с ума? Я бы это понял? Мог бы разглядеть?

— Ну и клише, чёрт подери, — видит он, как его отражение произносит это вслух. Дивон отворачивается от зеркала. Возьми трубку. Просто возьми её. Сделай это прямо сейчас.  — Я могу это сделать, — говорит он. Хватает трубку и набирает номер прежде, чем успевает передумать.

Два звонка — и:

— Алло?

Это она. Он узнаёт этот прекрасный голос.

— Алло? — говорит она снова, на этот раз с неуверенностью.

— Да — э-э — добрый день, — говорит он, прочищая горло. — Бри Харпер?

— Это я.

— Здравствуйте. — Следуй заготовленным фразам. Сохраняй спокойствие и следуй фразам.

— Кто звонит, пожалуйста? — Она звучит чуть раздражённо.