— Тебе не нужно было беспокоиться о рождественском подарке мне, Диг. Я знаю, сейчас всё непросто.

Он пожимает плечами.

— Это просто кое-что маленькое, думаю, тебе понравится.

— Конечно, понравится. Я буду в восторге. Что это? Можно открыть сейчас?

— Нет.

— Ты всерьёз ожидаешь, что я дождусь утра Рождества?

— Да.

— Какая несказанная жестокость — ненавижу тебя.

Дивон смеётся, идёт к стулу возле её туалетного столика и садится.

Она следует за ним, наклоняется и целует его в макушку.

— Спасибо, Диг.

— С Рождеством.

Уилма несёт подарок к столику возле ёлки и ставит его.

— Так ты расскажешь мне, почему ты весь при параде и в одеколоне?

— Я не при параде.

— Милый, я не видела тебя ни в чём, кроме джинсов, толстовок и кроссовок, больше года. Для тебя это — выход в оперу, ясно?

Дивон с самосознанием смотрит на надетые им брюки-чинос, мокасины, пуловер и пальто-бушлат.

— Мне нужно попозже кое-кого встретить, и я хотел выглядеть… не знаю… я, наверное, хотел выглядеть… ну, ты понимаешь… хорошо.

Она останавливается и наклоняет голову.

— О Боже — скажи, что это не так — Дивон, неужели у тебя свидание?

Он качает головой.

— Не начинай, ладно? Это не совсем свидание.

— Тогда что именно?

— Мне нужно вернуть кому-то книгу. — Он поднимает её как доказательство. — Вот.

Уилма облизывает губы.

— Кто она? Расскажи мне всё.

— Да ничего, это…

— Подробности, чёрт возьми, мне нужны подробности. — Она устремляется к стулу у туалетного столика, скрещивает ноги и складывает руки на колени. — Рассказывай всё.

— Уилли, нечего рассказывать.

Она хмурится.

— Никогда не оставляй сестру вариться в собственном соку, дорогой.

— Просто одна женщина, с которой я познакомился, — говорит он, пытаясь найти версию событий, которая удовлетворит её и позволит поговорить о чём-то другом. — У меня есть её книга, она ей принадлежит, я встречаюсь с ней в кофейне в центре, чтобы вернуть её. Вот и всё.

— Этого вполне достаточно, если правильно разыграть карты, детка. — Она смеётся, разворачивается к зеркалу над туалетным столиком и к огромному плакату с Марлен Дитрих на стене за ним. Выбрав кисть, она принимается наносить тёмно-бордовую помаду. Свободной рукой нажимает на пульт стереосистемы и наполняет квартиру звуком Глории Гейнор. — Так кто она? — говорит она, перекрикивая гремящую музыку. — Откуда она? На что надеется в будущем? Когда я с ней познакомлюсь?

Дивон встаёт, идёт в ванную и закрывает за собой дверь.

— Диг, я только шутила, господи!

Он прислоняется к двери спиной и делает глубокий вдох. Комната маленькая; единственное окно выходит на кирпичную стену соседнего здания и открывает смутный вид на переулок сквозь матовое стекло. На стене — небольшая фотография в рамке его брата, сделанная давным-давно. Единственное свидетельство во всей квартире Уилмы того, что Уильям когда-то существовал. На снимке ему не больше десяти-одиннадцати; волосы — густые каштановые кудри, глаза — большие и яркие. Он кажется невозможно маленьким и юным, таким хрупким и красивым мальчиком. Дивон едва помнит эту версию Уилмы, но чем дольше он смотрит в его глаза, тем отчётливее становятся воспоминания. Уилли держит пластиковый мяч для вышибалы; рядом с ним сидит Гомер — кот, которого они держали в детстве. Позади — мелькание кустарника и дом, в котором они выросли. Эта фотография висит в ванной Уилмы уже много лет; она была здесь всё это время, Дивон просто никогда не обращал на неё особого внимания. Теперь он не может перестать её замечать. Уилли на снимке выглядит необычно счастливым, но Дивон не помнит, чтобы присутствовал, когда этот снимок был сделан, и может лишь предположить, что его сделал отец, — хотя это кажется маловероятным для него занятием.

Дивон тянется к фотографии, прикасается к прошлому.

Стекло прохладное, безжизненное, как и маленький мальчик за ним. Этот ребёнок давно умер. Но его смерть во многом была безгорестной — ведь он всегда был сестрой Дивона в глубине души. Уильям просто не пережил их детства. Уилма пережила. Брат, переродившийся и воскресший как сестра, живёт уже так долго, что трудно помнить её иначе. И всё же это и есть она — то, кем она всегда была на самом деле, в глубине души. Никакое количество боли не смогло уничтожить этого, и внутренняя красота этого оставляет Дивона слабым и потрясённым. Он вдруг балансирует между полнейшей паникой и каким-то странным принятием — принятием того, что ничто не может спасти его от захлёстывающей эмоции, которая прижимает его к земле и душит, сминает в пыль.

Папочка, не надо. Пожалуйста, папочка, не надо.

Он отдёргивает руку и падает спиной к стене. Крики разрывают голову. Все эти давние годы — могли ли баньши предупреждать его даже тогда, собравшись снаружи того мрачного старого дома?